Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 10)

— Значит, нужно отрубить голову гидре, — тихо, но с железной решимостью в голосе сказал Кристофер. — Эзекииля. Без своего пророка, без своего голоса, идея ослепнет, потеряет направление. Выродится в набор разрозненных, кровавых ритуалов. Без него это будет просто убийца, а не мессия.

Мэг долго смотрела на него, и в глубине её старческих глаз шла тяжёлая, невидимая работа, взвешивание рисков и возможностей на невидимых весах.

— Голову… — протянула она наконец, растягивая слово. — Голову отрубить можно. Но для этого нужно подойти к змее вплотную. А его тени, те двое, что в капюшонах, тебя не подпустят. Они чуют таких, как ты, за версту. — Она помолчала, давая ему впитать эту мысль. — Если бы ты был… не ты. Если бы ты был одним из них. Опустившимся, голодным, злым до черноты в глазах, готовым ухватиться за любую, даже самую дьявольскую соломинку. Если бы в тебе горела не холодная любовь к правде, а горячая ненависть ко лжи. Тогда, может, ты бы и подошёл. Тогда, может, они бы тебя и пропустили.

Кристофер понял. Она предлагала ему не тактический ход. Она предлагала ему духовное самоубийство, перерождение в нечто чужое и отвратительное. Стать подсадной уткой, притвориться новообращённым, жаждущим не справедливости, а мести, чтобы проникнуть в самое сердце этого зарождающегося культа и взорвать его изнутри.

— Они проверяют, — словно прочитав его самые тёмные мысли, сказала Мэг. — Не словами. Не клятвами. Делами. Чтобы приблизиться к пророку, чтобы заслужить его взгляд, нужно принести жертву. Доказать свою преданность не на словах, а на крови.

— Какую жертву? — спросил Кристофер, уже с ужасом догадываясь об ответе, чувствуя, как по спине ползёт ледяная мурашка.

Мэг усмехнулась, и в её беззубой, тёмной ухмылке было что-то древнее, страшнее и мудрее всего, что он видел за эту долгую, чумную осень. Это была усмешка языческой жрицы, приносящей младенца в жертву каменному идолу.

— Ты же держишь в кармане самое что ни на есть расписание. Выбери имя. Не того Годфри, за которым уже, быть может, охотятся. Выбери другое. Из самого начала списка. И приведи его пророку. На верёвке, как ягнёнка, или в мешке, как тушу, — это уж как договоришься. Только тогда его тени, может, и пропустят тебя к нему. Только тогда он, может, и удостоит тебя беседы. Жертва, милок. Искупительная жертва.

Кристофер смотрел на неё, и внутри у него всё замирало, цепенело, словно кровь превращалась в лёд. Она предлагала ему сознательно, хладнокровно стать палачом. Всего на одного человека. Всего на одного коррумпированного чиновника, алчного торговца или бездушного ростовщика. Совершить то самое преступление, с которым он боролся. Стать винтиком в машине, которую он поклялся сломать. Ради высшей цели. Ради того, чтобы подобраться ближе к источнику зла. Это была дьявольская, извращённая логика, и она была безупречна в своём аду.

— Я не могу, — тихо, но очень чётко сказал он. Это был не отказ, не проявление слабости. Это была констатация фундаментального факта, краеугольного камня его личности. Он был сломлен системой, выброшен на обочину, но не настолько, чтобы добровольно забраться в её топку и стать её горючим.

— Тогда ты проиграл, — без всякого сожаления, с холодной, почти что медицинской констатацией произнесла Мэг. — Иди домой, милок. Запрись в своей конуре. Пей своё кислое вино и жди, когда чума, или твой мститель, или просто голодная смерть постучится в твою дверь. Твоя правда, твои принципы — они никому не нужны. Ни мёртвым, ни живым. Мёртвым всё равно, а живым — страшно. Им нужна не правда, им нужна победа. Любой ценой.

Она была права. Он с ужасом понимал, что она, в своей циничной, беспощадной мудрости, абсолютно права. Он стоял на распутье, где все дороги, все без исключения, вели в ад, и ему предстояло выбрать лишь оттенок, интенсивность и форму своего собственного падения. Взять в руки нож и стать убийцей, пусть и на время, пусть и ради будущего правосудия, пусть и принеся в жертву одну испорченную душу, чтобы спасти, возможно, десятки? Или сохранить в неприкосновенности свои принципы, остаться чистым перед своим внутренним судом и со стороны, в гордом одиночестве, наблюдать, как город, который он когда-то пытался защитить с помощью закона и логики, погружается в хаос, освящённый новым, жестоким и столь соблазнительным для отчаявшихся богом?

Он повернулся, не дав ей ответа, не в силах произнести ни слова, и вышел из сарая. Дверь захлопнулась за ним с тем же скрипом, но на этот раз этот звук был похож на захлопывающуюся крышку гроба — гроба его прежних убеждений. Воздух снаружи снова ударил ему в лицо, но не было в нём ни облегчения, ни глотка свободы. Он был тяжёлым, густым, как расплавленный свинец, и нёс на себе невыносимую тяжесть выбора, который ему предстояло сделать. И он знал, знал каждой клеткой своего усталого тела, что времени на раздумья, на сомнения, на поиск третьего, несуществующего пути, у него не было. Потому что где-то в этом охваченном лихорадкой городе его «счетовод смерти» уже вёл свою безжалостную бухгалтерию, без эмоций готовясь вычеркнуть из книги жизни следующее имя. А голос Эзекииля, тем временем, звенел в его ушах всё громче, настойчивее, соблазнительнее, предлагая простой, ясный и безжалостный ответ на все сложные, мучительные вопросы, на которые у Кристофера не находилось ответа: «Убей неверного. Соверши правосудие своими руками. И тогда, лишь тогда, ты обретёшь истину и место у моего огня».

***

Слова Мэг жгли его изнутри, как раскалённые угли, но именно они вытолкнули его из оцепенения. Он не найдёт ответа, но обрёл ярость — чистую, животную, направленную на того, чьё существование ставило перед ним неразрешимые вопросы. Ему нужен был не философский диспут, а схватка. Ему нужно было дотронуться до призрака, вонзить в него сталь, чтобы убедиться, что он из плоти и крови. Он вышел из трущоб, и город встретил его не тишиной, а нарастающим гулом. Где-то впереди, на границе с более благополучными кварталами, слышались крики, не похожие на стонущие молитвы или предсмертные хрипы. Это был гнев. Яростный, направленный. Кристофер ускорил шаг, его инстинкт, отточенный годами погонь, вёл его на звук. Он свернул на широкую улицу и увидел толпу, столпившуюся у ворот богатого особняка. Люди не были нищими — это были ремесленники, лавочники, их жёны, их лица, обычно покорные, теперь были искажены ненавистью.

— Довели нас! — кричал мужчина в кожаном фартуке кузнеца. — Хлеба нет, цены задрали, а он тут за стенами отсиживается!

— Выкурим его! — вторила ему женщина, размахивая граблями. — Пусть чума его заберёт!

И тогда Кристофер увидел его. На краю толпы, чуть в стороне, стояла высокая, прямая фигура в длинном плаще и маске чумного доктора с клювом. Он не двигался, не жестикулировал. Он просто стоял и смотрел на особняк, и в его позе была не просто наблюдательность, а нечто иное — холодная, сосредоточенная оценка палача, выбирающего момент для удара. Сердце Кристофера ёкнуло. Он узнал этот плащ. Узнал эту маску с клювом. Тот самый чумной доктор, что стоял у лачуги на набережной, когда Кристофер шёл к Мэг в первый раз. Тогда он показался ему бездушным придатком эпидемии. Теперь он знал: это был «Мститель». Или, по крайней мере, его предвестник. В этот момент из-за ворот особняка выскочили двое слуг с дубинками. Толпа, рыча, ринулась на них. Началась потасовка. В возникшей суматохе фигура в маске резко развернулась и быстрым, уверенным шагом двинулась в противоположную сторону, в узкий, тёмный переулок.

Не думая, Кристофер рванулся за ним. Он забыл про толпу, про особняк, про весь город. Перед ним была единственная цель — эта ускользающая тень в маске птицы. Переулок был коротким и выводил к заросшему бурьяном пустырю, за которым виднелись склады у реки. Чумной доктор шёл, не оглядываясь, его плащ развевался за ним, как чёрное знамя. Он не бежал — он шёл с невероятной скоростью, его движения были экономичными и точными, словно он знал каждый камень под ногами. Кристофер прибавил ходу. Расстояние между ними медленно сокращалось. Он уже видел потрескавшуюся кожу на перчатках, запачканный глиной подол плаща.

— Стой! — крикнул он, но ветер унёс его слова.

Фигура в маске будто не услышала. Она достигла первого склада и скользнула в полуразрушенный дверной проём.

Кристофер влетел внутрь, едва не споткнувшись о груду сгнивших мешков. Внутри царил полумрак, пахло пылью, старой соломой и речной водой. В центре огромного помещения, под дырявой крышей, через которую лились столбы тусклого света, стоял он. Чумной доктор. Он повернулся к Кристоферу, и сквозь стёкла очков на него уставились два бездонных, тёмных пятна. Ни слова не было сказано. Они стояли друг напротив друга, два охотника в заброшенном сердце умирающего города. Первым двинулся Кристофер. Он не выхватил нож — ему нужен был он живым. Он сделал выпад, пытаясь схватить его за руку. Но «Мститель» был быстр, как змея. Он отпрыгнул назад, и в его руке блеснуло лезвие — не нож, а длинный, тонкий хирургический скальпель. Он атаковал не яростно, а с той же методичной точностью, с какой наносил свои удары. Скальпель просвистел в воздухе, целясь не в горло, а в кисть Кристофера, пытаясь выбить у него оружие. Кристофер едва успел отдёрнуть руку. Он видел эти движения — выверенные, экономные, лишённые лишней агрессии. Это была не драка. Это было… вскрытие. Хирург, обезвреживающий помеху. Они кружили друг вокруг друга в облаках пыли, поднимаемой их ногами. Кристофер, привыкший к уличным потасовкам, чувствовал себя неуклюжим медведем против изящной, смертоносной ласки. Но «Мститель» был не в своей стихии — не на месте преступления, где он диктовал свои правила, а в грязном складе, где каждый шаг увязал в пыли и гнилой соломе. Возможно, он был ранен. Возможно, устал после убийства Бэнтика. А возможно, просто не привык, чтобы его преследовали. Он снова ринулся вперёд, на этот раз пытаясь повалить противника на землю. Ему удалось схватить его за плащ, но «Мститель» извернулся с нечеловеческой гибкостью, и скальпель снова блеснул, разрезая воздух у самого лица Кристофера. Острая боль обожгла ему щёку. Он почувствовал, как по коже стекает тёплая кровь. Этот миг боли и ярости придал ему сил. Он прорвался сквозь защиту и нанёс короткий, мощный удар кулаком в грудь противника. Тот захрипел, отступил на шаг, но не упал. Однако его хватка ослабла. Кристофер воспользовался моментом и выбил скальпель из его руки. Сталь звякнула о каменный пол.