Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 11)

Они снова замерли, тяжело дыша. Кристофер видел, как под маской вздымается и опускается грудь его противника. Он был ранен. Или просто устал.

— Кто ты? — прохрипел Кристофер, прижимая руку к порезанной щеке.

В ответ — молчание. Затем «Мститель» сделал нечто неожиданное. Он не стал атаковать снова. Он резко отступил вглубь склада, к груде ящиков, и прежде чем Кристофер успел среагировать, схватил что-то с пола и швырнул ему под ноги. Это была пригоршня известковой пыли. Белое облако взметнулось в воздух, ослепляя и заставляя Кристофера закашляться. Когда пыль осела, его противника уже не было. Лишь распахнутая настежь задняя дверь склада и свежий след сапога на пыльном полу, ведущий к реке.

Кристофер не стал преследовать. Он стоял, переводя дух, чувствуя жгучую боль на лице и холодную ярость в сердце. Он не поймал его. Но он ранил. Он видел его вблизи. Он почувствовал его силу, его стиль. Это не был изувер. Это был мастер. Хирург. И теперь Кристофер знал это не по догадкам, а по собственному порезанному лицу. Он подошёл к тому месту, где упал скальпель, и поднял его. Лезвие было тонким, идеально отточенным, с костяной рукоятью. На рукояти, почти стёртая от времени, была вырезана та самая метка. Шестиугольник с тонкими линиями внутри. Он сунул трофейный скальпель за пояс. Это был его трофей. Первое, пусть и маленькое, доказательство того, что призрака можно ранить. Что с ним можно бороться. И эта мысль была горче, чем боль от пореза, потому что она означала, что охота, настоящая, смертельно опасная охота, только началась.

Кристофер не вошёл в сарай — он ввалился, принося с собой запах речного ила и запёкшейся крови. Он не стал ждать вопросов. Прежде чем заговорить, он вытащил из-за пояса трофейный скальпель и, удерживая его за самый край рукояти, пронёс над пламенем коптилки, пока сталь не потемнела от копоти. Только после этого он выложил его на ящик, рядом с её неизменной кружкой. Сталь звякнула о дерево — сухо, окончательно.

Мэг не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд с лица Кристофера, на котором багровела свежая отметина, на инструмент. Её костлявая рука, похожая на лапу старой птицы, потянулась к рукояти. Она не взяла его, а лишь коснулась кончиками пальцев костяной пластины.

— Ты принёс мне не просто железку, милок, — проскрипела она, и в её голосе Кристофер уловил нечто, похожее на леденящее душу уважение. — Ты принёс мне почерк.

— Ты знаешь, чей он? — Кристофер тяжело опустился на пол, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью.

— Такой кости в Лондоне не сыщешь уже лет десять, — Мэг поднесла скальпель ближе к свету коптилки. — Это китовый ус, особым образом вываренный. Такими работали старые мастера из Компании Цирюльников, что ещё при первом Карле учились. Видишь резьбу? Шестиугольник... — Она хрипло рассмеялась. — Это не просто знак. Это клеймо анатомического театра. Его закрыли, но инструменты... инструменты остались у тех, кто умеет ими пользоваться.

Она взглянула на него, и её мутные глаза блеснули торжеством.

— Твой «Мститель» не просто хирург. Он — изгой из тех, кто считал человеческое тело божьим чертежом. И если он начал вырезать на живых то, что раньше изучал на мёртвых... значит, он ищет не правду. Он ищет совершенство. И ты теперь, милок, тоже в его списке. Только не как жертва, а как помеха, которую нужно… исправить.

Глава 7

След скальпеля на его щеке затянулся тонкой розовой полоской, но внутри Кристофера горело. Он снова и снова перебирал в памяти миг схватки в полумраке склада — экономные движения, холодный блеск стали, безмолвное противостояние. Это не был разъярённый фанатик; это был расчётливый ремесленник, и эта мысль пугала куда сильнее. Его трофей, тот самый скальпель с шестиугольником, лежал на столе, покрытый слоем сизой копоти, безмолвный и весомый, как обвинение. Он был доказательством, что «Мститель» — не призрак, но что это меняло? Призрака нельзя поймать, а ремесленника — можно, но теперь Кристофер сомневался, станет ли это победой.

Город, казалось, выбрал свою сторону. Слух о карателе, вершащем правосудие там, где закон оказался слеп и продажен, просочился в таверны, на рынки, в дома, чьи обитатели давно уже потеряли веру во всё, кроме чумы и голода. Идея, против которой, как предупреждала Мэг, была бессильна сталь, пускала корни на самой благодатной почве — в отчаянии. Кристофер видел это своими глазами. На стене одного из сгоревших домов, выстроившись в неровную линию, висели три обугленных трупа — мелкий воришка и двое его подручных, пойманных на краже продовольствия с карантинного склада. Их не повесили по приговору суда; их схватили и сожгли заживо соседи, одержимые новым, яростным правосудием. На обгоревшей каменной кладке ниже чьей-то рукой была намалевана неумелая, но узнаваемая метка — кривой шестиугольник. Подражатели. «Мститель» больше не был одиночкой. Он стал символом. Иконой, вокруг которой кристаллизовалась вся накипевшая за годы ярость черни.

Именно тогда за ним пришли. Двое в добротных, хоть и поношенных, плащах, с лицами, не источенными голодом, а закалёнными в канцелярских битвах. Они нашли его в его конуре, и их визит был куда страшнее любого нападения в тёмном переулке.

— Сэр Роберт велел передать, что восхищён вашим… рвением, — начал первый, его голос был ровным и бесцветным, как вода. — Однако же, полагает, что нынешняя ситуация требует не столько рвения, сколько благоразумия.

— Город и без того на краю, — подхватил второй, осматривая убогое жилище Кристофера с лёгкой брезгливостью. — А вы, своими поисками этого маньяка, лишь раскачиваете лодку. Вы сеете смуту, мистер Рэдклифф. Ваше имя уже у всех на устах. Вы даёте толпе повод и оправдание для самосуда.

Кристофер молчал, глядя на них, чувствуя, как каменеет что-то внутри. Сэр Роберт. Один из немногих уцелевших патрициев, цепляющихся за призрачную власть в охваченном хаосом городе. Его интерес был знаком того, что игра вышла на новый уровень.

— Этот «маньяк», как вы изволили выразиться, выкашивает коррумпированных чиновников, на которых вы сами, быть может, закрывали глаза, — холодно парировал Кристофер. — Разве это не облегчает вашу работу?

Первый чиновник усмехнулся, тонко и неприятно.

— Вы наивны. Одного продажного клерка можно заменить другим. А вот идея, что правосудие можно вершить вот этим, — он сделал короткий, рубящий жест ребром ладони, — заменить нечем. Она, как чума, заразна. И куда опаснее любой коррупции. Мы предпочитаем иметь дело с ворами, а не с фанатиками. Вора можно купить или запугать. Фанатика — только убить. И пока вы его ищете, вы лишь подпитываете этот фанатизм, делая из него легенду.

Они ушли, оставив в душном воздухе комнаты невысказанную, но отчётливую угрозу. Его предупредили. Свернуть дело. Оставить «Мстителя» в покое, потому что его поимка, его разоблачение могут стать искрой, которая подожжёт пороховую бочку города. Кристофер подошёл к окну, глядя на серые крыши, на дымок костра, вокруг которого копошились тёмные фигуры. Он представил себе, что будет, если он найдёт его. Если он вытащит этого «хирурга», этого «счетовода смерти» на свет, обнародует его имя. Для властей это будет триумфом. А для толпы? Для этих людей, видевших в нём защитника? Это станет знаком. Знаком того, что последняя надежда на справедливость, пусть и уродливую, жёсткую, но справедливость, растоптана теми самыми, кто довёл город до такого состояния. Это не погасит бунт. Это его взорвёт.

Раньше он видел перед собой лишь моральную дилемму: бороться с преступником, который карает преступников. Теперь к этому добавилась дилемма политическая. Правосудие, которого он так жаждал, оказалось мечом, занесённым над головами тысяч. Раскрыть личность «Мстителя» значило совершить акт правосудия в рамках закона, но при этом бросить город в пучину хаоса, на руку таким, как Эзекииль, которые ждут любого повода, чтобы разжечь пламя настоящей резни. Оставить его на свободе — значило признать, что закон мёртв, и отныне прав сильнейший, пусть даже его сила опирается на скальпель и список обречённых.

Он взял со стола скальпель. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете. Это было орудие. Орудие убийства, но и орудие вскрытия. Оно вскрывало не только тела, но и гнойники общества. И теперь Кристоферу предстояло решить, что страшнее — сам гнойник или методы того, кто взялся его выжигать. Он стоял на распутье, где любая дорога вела к крови. Одна — кровь казней, совершаемых в темноте таинственным хирургом. Другая — кровь бунта, светлая алая река, что могла затопить улицы, если он сделает свой ход. И тишина его комнаты гудела от этого выбора, такого же тяжёлого и холодного, как сталь в его руке.

***

Он так и не успел принять решение. Город принял его за него. На следующее утро, едва он выскользнул из своей конуры, чтобы купить чёрствой булки, он наткнулся на зрелище, от которого кровь застыла в жилах. На площади, где когда-то стоял позорный столб, теперь толпилась возбуждённая, галдящая толпа. В центре, на импровизированной трибуне из ящиков, стоял не Эзекииль, а какой-то тщедушный паренёк с лихорадочным блеском в глазах. И он говорил. Говорил теми же словами, что и пророк, но без его гипнотической мощи, с яростным, истеричным надрывом.