Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 6)

Мальчик уже отступал назад, готовый скрыться в лабиринте переулков.

— Ты его ищешь? Проповедника? — вдруг спросил он.

Кристофер колебался лишь мгновение.

— Да.

— Тогда ты или дурак, или мертвец, — без обиды констатировал мальчик и, развернувшись, пулей выстрелил в узкий проход между домами, исчезнув из виду так же быстро, как и появился.

Кристофер остался один на опустевшей площади. У него теперь было направление. Сгоревшая церковь. Логово пророка. Но идти туда сейчас, средь бела дня, одному, было бы чистым безумием, о чём ему только что любезно сообщили. Эзекииль был защищён не только своей стражей, но и ореолом святого в глазах своей паствы. Один неверный шаг — и толпа, сегодня смотревшая на него с надеждой, завтра могла растерзать его как шпиона.

Он повернулся и пошёл прочь из трущоб. Ему нужно было вернуться к Мэг. Не только чтобы сообщить о находке, но и чтобы найти способ проникнуть в логово зверя, не став его ужином. Охота усложнялась. Его добыча обрастала плотью и кровью, обретая имя, лицо и армию преданных фанатиков. И Кристофер Рэдклифф понимал, что в одиночку эту войну ему не выиграть. Ему нужен был союзник в самом сердце тьмы. И самой тёмной фигурой, которую он знал, была старая, циничная жрица смерти по имени Мэг.

Глава 4

Возвращаясь из трущоб, Кристофер чувствовал, как город меняется вокруг него. Он шёл не просто по улицам — он шёл по нервной системе гигантского, больного организма, и проповедь Эзекииля была подобна мощному удару, после которого по всем волокнам пошла судорожная дрожь. В воздухе висело не просто привычное отчаяние, а новое, агрессивное напряжение. Взгляды, которые он ловил, были уже не просто пустыми или испуганными — в них читался вызов, немой вопрос: «А ты на чьей стороне?»

Он не пошёл прямо к сараю Мэг. Сначала он зашёл в свою берлогу — крошечную комнатушку на третьем этаже полуразрушенного дома, за которую он не платил уже два месяца. Хозяин, скорее всего, сдох. Комната была почти пустой: соломенный тюк в углу, деревянный сундук с парой сменных рубах, кувшин с застоявшейся водой и ящик, где лежали его инструменты — нехитрый набор для вскрытия замков, несколько лезвий разного калибра и свёрток с ворованными документами, которые могли пригодиться. Он снял плащ, пропахший дымом трущоб и чужим потом, и налил себе воды. Руки дрожали — не от страха, а от адреналина и той концентрации, которую требовала охота за призраком, обретшим плоть.

Он подошёл к узкому окну, выглядывающему на внутренний двор-колодец. Отсюда был виден лишь клочок неба, серого и низкого, как крышка гроба. Патологоанатом правды, — с горькой усмешкой подумал он. Вот он, его кабинет. Воняет плесенью и разложением, а не воском и дубом, как когда-то. Но суть работы та же — вскрывать, препарировать, искать гниль под поверхностью. Элдридж, старик на Гриндлерс-лейн, а теперь и этот проповедник — все они были симптомами одной болезни. Болезни под названием «Лондон, 1665 год».

Он снова направился к Мэг. На этот раз его путь лежал через район, где ютились ремесленники и мелкие торговцы. Здесь чума бушевала с особым, избирательным цинизмом. Заболевал один в семье — вымирала вся мастерская, лишаясь кормильца и навыков. Лавки стояли заколоченные, и на их дверях висели не только красные кресты, но и отчаянные, написанные углём надписи: «Ищу работу», «Продам инструменты», «В долг не давать».

И именно здесь, на перекрёстке, он увидел новое знамение. Толпа. Но на этот раз не заворожённая речами пророка, а возбуждённая, галдящая. Люди столпились перед дверью одной из лавок, над которой болталась вывеска с изображением ступки и пестика. Аптека.

Кристофер почувствовал знакомый холодок под ложечкой. Он ускорил шаг.

— Дьявол! Поделом ему! — кричал какой-то мужчина, размахивая кулаком.

— Говорил же всем, что зелья его — отрава!

— Сам Господь покарал!

Кристофер, расталкивая людей, пробился к передней шеренге. Дверь в аптеку была распахнута настежь. Внутри, на полу, среди разбросанных склянок, растоптанных сушёных трав и тёмного, липкого пятна, что-то варившегося в разбитом котле, лежало тело. Мужчина в длинном, запачканном фартуке. Аптекарь. Его шея была перерезана с той же хирургической точностью. А в его распахнутый, искажённый ужасом рот была заткнута разбитая мензурка, осколки стекла впивались в нёбо и язык. И на стене за ним, поверх полок с пузырьками, алым углём сияла та самая надпись: «Продавец яда страждущим».

Новая жертва. Новое послание. «Мститель» работал быстро. Слишком быстро. После громкого удара по Элдриджу он не затаился, не выждал. Он нанёс следующий удар, подтверждая свой манифест. Он не просто мстил — он вещал.

Кристофер не стал заходить внутрь. Одного взгляда, выхватившего из полумрака лавки искажённое маской ужаса лицо, оскал белых зубов вокруг осколков мензурки и алую надпись на стене, ему хватило. Он отступил назад, в гвалт толпы, но его сознание уже отделилось от происходящего, уйдя в холодные, безвоздушные пространства анализа.

Аптекарь. Не чета богатому Элдриджу, но столь же ненавистный в своём масштабе. Тот грабил оптом, скупая хлеб; этот — в розницу, торгуя ложной надеждой, разлитой в склянки. Метод не изменился — всё то же хирургическое рассечение горла, без лишней жестокости, с леденящей душу эффективностью. Но послание эволюционировало. Вместо гирь — разбитая мензурка, столь же красноречивая в своём символизме. И слова: не общее «мерзавец», а конкретное, как удар кинжала, обвинение — «продавец яда страждущим». Убийца не просто карал. Он выносил приговор, и с каждой новой жертвой его юридическое красноречие росло. Он оттачивал не только лезвие, но и перо, превращаясь из палача в пропагандиста, чьи манифесты писались кровью.

И тут мысль Кристофера совершила прыжок. Эзекииль. Его проповедь. «Не падают ли тираны от руки неведомой? Не получают ли по заслугам те, кто грабил и угнетал?» Это было не просто риторика. Это был комментарий к уже свершившемуся деянию. Проповедник знал. Он знал об Элдридже, а возможно, знал и о том, что готовится новый удар. Была ли между ними связь? Был ли Эзекииль вдохновителем? Или он, как и Кристофер, лишь внимательный наблюдатель, использующий чужие преступления для разжигания своего огня?

Кристофер развернулся и пошёл прочь от возбуждённой, ликующей толпы. Ему было ясно одно: «Мститель» и Эзекииль были двумя лезвиями одних ножниц, смыкающимися на горле города. И ему нужно было успеть вставить между ними свою руку, прежде чем они срежут всё окончательно.

Он почти бежал теперь, его длинные ноги легко перешагивали через груды мусора и спавших вповалку пьяниц. Сарай Мэг появился впереди, такой же мрачный и незыблемый, как скала в бушующем море. Он не стал стучать, просто отодвинул скрипящую дверь.

Мэг сидела на своём ящике. Казалось, она не двигалась с тех пор, как он ушёл. Та же свеча, тот же запах. Но на этот раз её взгляд был другим — не острым и оценивающим, а… усталым. По-настоящему, до костей усталым.

— Ну что, милок, — проскрипела она, не дожидаясь его вопросов. — Нашёл своего святого?

Кристофер, запыхавшись, остановился перед ней.

— Нашёл. И нашёл ещё кое-что. Аптекаря на Бейкерс-лейн. Горло перерезано. В рот заткнули мензурку.

Мэг медленно кивнула, словно ожидала этого.

— Слышала. Уже долетело. Народ ликует. Говорят, ангел-мститель снова нанёс удар.

— Это не ангел, — отрезал Кристофер. — И он не один. У него есть рупор. Проповедник. Эзекииль. Он знал. Он говорил об этом, как о знамении.

Впервые за всё время он увидел, как в глазах Мэг мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не циничный, а живой.

— Эзекииль? — переспросила она. — Так вот как его зовут. Ходят слухи о каком-то пророке в трущобах. Говорят, у него есть видения. Что скоро придёт великое очищение.

— У него есть охрана. Дисциплинированная. И логово. Сгоревшая церковь Святого Клемента.

Мэг задумалась, её корявые пальцы снова забарабанили по ящику.

— Церковь… — протянула она. — Значит, всерьёз. Не просто шарлатан. А что ты хочешь, милок? Ворваться туда с ножом? Один?

— Я хочу знать, что там происходит. Я хочу увидеть его не на трибуне, а в его логове. Узнать, кто его окружает. Есть ли у него… гости.

Он имел в виду «Мстителя». Мэг поняла это без слов.

— В одиночку — смерть, — констатировала она. — Его стражники тебя в клочья порвут, а паства камнями забьёт. Там свои законы. Чужаков не любят.

— Поэтому я пришёл к тебе. Ты знаешь эти законы. Ты знаешь, как там ходить, не привлекая внимания.

Мэг усмехнулась, беззвучно, одними уголками рта.

— Старая, полуслепая карга, входящая в логово льва? Забавная картина.

— Ты не просто карга. Ты — Мэг. Ты видишь то, чего не видят другие. И люди тебя боятся. Или уважают. Мне всё равно. Ты можешь пройти там, где я не смогу.

Он смотрел на неё, и в его усталых глазах горела та самая «интеллектуальная потребность докопаться до сути», что была его главным двигателем. Он не просил, не умолял. Он констатировал факт и предлагал себя в качестве инструмента.

Мэг долго молчала, изучая его. Она видела в нём изгнанника, такого же, как она, но не сломленного обстоятельствами, а добровольно избравшего роль соглядатая в аду.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Но не сегодня. Ночью. И по моим правилам. Один неверный шаг — и я тебя брошу. Понял? Мне свой загривок дороже твоей правды.