Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 5)

— И узрел я, — гремел он, и его слова падали на толпу, как удары молота, — город, вознёсший гордыню свою выше башен Вавилона! Город, утопающий в роскоши и пороке! И воззрел Господь на него, и не узрел в нём ни капли веры, ни искры раскаяния!

Он не кричал. Его голос был ровным и невероятно громким, он проникал в кости, в мозг, в самое нутро.

— И наслал Он на него язвы! Наслал мор и глад! Ибо сказано: «Мною клянусь, говорит Господь, за то, что ты сделал это, и не пожалел сына твоего, единственного твоего…» Но что же вижу я? Вижу ли я смиренных? Вижу ли я кающихся?

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло напряжение тысяч затаённых дыханий.

— Нет! — его рука в чёрной перчатке взметнулась из-под плаща, указывая на толпу, на город за ней. — Я вижу тех, кто и в час Господней кары не оставил грехов своих! Я вижу торгашей, скупающих хлеб у умирающих! Я вижу власть имущих, прячущихся за стенами своих особняков! Я вижу вас… — его палец обвёл толпу, и люди замерли, — я вижу вас, отчаявшихся, но не молящихся! Ропщущих, но не кающихся!

Кристофер стоял на окраине толпы, чувствуя, как холодная мурашка пробегает по его спине. Это был не просто фанатик. Это был виртуоз. Он играл на самых тёмных струнах человеческих душ — на страхе, ненависти и отчаянии. Он не утешал. Он обвинял. И в этом обвинении была странная, извращённая надежда для тех, кто уже ничего не ждал.

— Господь карает вас за грехи! — продолжал Эзекииль, и его голос зазвучал пронзительнее. — Но разве не сказано, что меч Его — в руках праведных? Разве не может рука человека стать орудием воли Его? Когда закон безмолвствует, когда судьи слепы, когда сама власть погрязла в пороке, кто восстанет на защиту обездоленных?

В толпе прошёл ропот. Слово «мститель» не прозвучало, но оно витало в воздухе, тяжёлое и соблазнительное.

— Явлены ли вам знамения? — голос проповедника упал до страшного, интимного шёпота, который, тем не менее, был слышен на краю площади. — Не получают ли по заслугам те, кто грабил и угнетал? Не есть ли это перст Господень? Не время ли нам, оставшимся, очистить этот город от скверны, которую не смыла чума?

Кристофер смотрел на него, и его профессиональный, аналитический ум, несмотря на весь ужас происходящего, работал без сбоев. Эзекииль не призывал напрямую к убийству. Он лишь задавал вопросы. Он лишь указывал на «знамения». Он создавал идеологическое оправдание для того, что уже происходило. Он был не вдохновителем, а… легитиматором. Он брал сырое, тёмное чувство мести и облачал его в одежды божественной воли. И в этом была его чудовищная сила.

Проповедь длилась ещё полчаса. Эзекииль говорил о грехе, о каре, о гневе Божьем, о грядущем очищении огнём. И когда он закончил, не попрощавшись, не благословив толпу, а просто развернувшись и сойдя с телеги, чтобы раствориться в узком переулке, за ним бесшумно последовали двое из-под телеги, на площади ещё долго стояла гробовая тишина. А потом люди стали медленно расходиться, но в их глазах горел новый огонь. Не надежды. Ненависти. Оправданной, освящённой ненависти.

Кристофер стоял, прислонившись к стене, и понимал, что нашёл не просто улику. Он нашёл источник заразы, куда более опасной, чем чумная палочка. Он нашёл того, кто превращал «мстителя» из одинокого убийцы в главу целого движения. И он понял, что времени у него ещё меньше, чем он думал. Пока он искал тень, тень уже обрела голос. И этот голос звучал для тысяч готовых слушать.

***

Толпа медленно растекалась по гнилым артериям трущоб, унося с собой заразу новых мыслей. Кристофер оттолкнулся от стены, его взгляд был прикован к тому переулку, где растворилась тёмная фигура. Он должен был идти за ним. Не для того, чтобы схватить — это было бы безумием, — а чтобы понять. Увидеть, куда ведут его следы, кто его окружает, есть ли у него убежище, сообщники.

Он двинулся вслед, стараясь не выделяться, растворяясь в потоках расходящихся людей. Воздух снова стал густым и вонючим, но теперь он был наполнен не просто миазмами, а невидимым электричеством — отзвуком только что произнесённых слов. Люди проходили мимо, бормоча что-то себе под нос, их кулаки были сжаты, а глаза блестели лихорадочным блеском. Эзекииль не просто говорил — он закладывал в них детонатор.

Переулок, в который свернул проповедник, был ещё уже и темнее остальных. Он вёл вглубь трущоб, к самой реке, где дома стояли на сваях, уходящих в чёрную, маслянистую воду. Кристофер замедлил шаг, прижимаясь к стене. Впереди, метров за пятьдесят, тёмный плащ мелькнул между двумя лачугами и исчез. Кристофер ускорился, стараясь ступать бесшумно.

Но он был не один. Из тени, откуда только что скрылся проповедник, вышли те двое. Не нищие, не голодные оборванцы. Эти двое стояли прямо, их плечи были расправлены, а движения — собранными и чёткими. Они были одеты в тёмные, простые, но крепкие одежды, а их лица были скрыты глубокими капюшонами. Стража. Личная гвардия пророка.

Они не преградили ему путь, не сказали ни слова. Они просто стояли, блокируя узкий проход, и смотрели на него из-под своих капюшонов. Молча. В их позах не было агрессии — лишь холодная, абсолютная уверенность в своём праве быть здесь и не пускать таких, как он. Это был не физический барьер, который можно было проломить, а стена из молчаливого презрения.

Кристофер остановился. Он понял, что дальше пройти не сможет. Попытка силового прохода была бы бессмысленной и выдала бы в нём чужака, человека системы, что было сейчас смертельно опасно. Он встретился взглядом с тем, кто стоял слева. Глаз он не увидел — лишь глубокую тень. Но он почувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Охотник встретился с другими охотниками, и они мгновенно распознали в нём угрозу.

Он медленно, не делая резких движений, отступил на шаг, потом на другой. Стража не шелохнулась. Они просто наблюдали, как он отходит, как дикое животное, понявшее, что территория помечена. Развернувшись, Кристофер пошёл обратно, чувствуя их взгляды у себя в спине. Он не оборачивался. Он знал — они будут стоять там, пока не убедятся, что он ушёл.

Этот провал лишь подтвердил его опасения. Эзекииль был не уличным сумасшедшим. У него была организация. Дисциплина. Он был генералом, готовящим свою армию к войне, и его штаб был надёжно защищён.

Вернувшись на площадь, Кристофер увидел, что она почти опустела. Лишь несколько старух, не обращая на него внимания, копошились у подножия пустой телеги, словно надеясь найти там крупицы харизмы, упавшие с проповедника. Он подошёл к одной, самой древней, с лицом, похожим на высохшую грушу.

— Сильный голос у проповедника, — произнёс Кристофер нейтрально, стоя в паре шагов от неё.

Старуха подняла на него мутные глаза и что-то прохрипела, но слов разобрать было невозможно. Она сделала жест рукой, будто отмахиваясь от мухи, и отвернулась.

«Не выйдет, — понял он. — Они не будут говорить с чужаком».

Ему нужен был другой путь. Ему нужен был кто-то, кто знает эти трущобы, но не слепо предан Эзекиилю. Кто-то, у кого есть свои причины ненавидеть систему, но кто ещё не окончательно потерял связь с реальностью. Его мысли снова вернулись к Мэг. Она была частью этого мира, но её цинизм был слишком велик, чтобы безоговорочно верить в какого-то пророка. И она была осведомительницей — её работа заключалась в том, чтобы знать всё и обо всех.

Он уже собирался повернуть обратно к её сараю, когда его взгляд упал на мальчишку. Лет десяти, не больше. Весь в грязи, с большими, слишком умными для его возраста глазами. Мальчик стоял поодаль, прислонившись к забору, и внимательно, без страха, смотрел на Кристофера. В его руке был кусок гнилой доски, которым он что-то чертил на земле.

Кристофер медленно подошёл к нему, стараясь не спугнуть. Мальчик не убежал. Он лишь перестал чертить и уставился на незнакомца.

— Ты его слушал? — тихо спросил Кристофер, кивая в сторону пустой телеги.

Мальчик молча кивнул.

— Часто он приходит?

— Иногда, — голос у мальчика был хриплым, как у старика. — Когда людей много набирается. Говорит, что всех нас спасёт.

— А ты веришь?

Мальчик пожал одним плечом.

— Он хлеба не даёт. Словами сыт не будешь.

Вот оно. Трезвый, голодный цинизм, пробивающийся сквозь любую пропаганду.

— А те, кто с ним? — Кристофер кивнул в сторону переулка. — Те, в капюшонах. Ты их знаешь?

Мальчик нахмурился, его взгляд стал осторожнее.

— Они ни с кем не водятся. Приходят с ним, уходят с ним. Как тени.

— И никто не знает, где они живут?

Мальчик покачал головой. Потом его взгляд скользнул по плащу Кристофера, по его сапогам, и в глазах мелькнула хитрая искорка.

— А у тебя есть монета?

У Кристофера не было монет. Последнюю он оставил Мэг. Но у него было кое-что другое. Он сунул руку в карман и достал кусок чёрствого хлеба, который прихватил утром из таверны, так и не съев его. Он протянул хлеб мальчику.

Тот схватил его с жадностью, которой стыдиться здесь, видимо, не приходилось, и сунул за пазуху, словно драгоценность.

— Они уходят к старой церкви, — быстро и тихо проговорил мальчик, озираясь. — Туда, где святой Клемент. Она сгорела весной. Там теперь никто не бывает. Кроме них.

Церковь святого Клемента. Сгоревшая руина. Идеальное убежище для призраков.

— Спасибо, — сказал Кристофер.