Марк Орлов – Джаз горящего танкиста (страница 4)

… Я проснулся ночью от того, что у меня адски, невыносимо горела кожа в районе крестца. Отчаянно хотелось перевернуться на бок, попытался пошевелить рукой, чтобы просто понять, что конечность есть, и наткнулся на глухое, каменное сопротивление собственного тела. Рука лежала вдоль туловища бесполезным поленом, но, черт возьми, я чувствовал ее вес! Дернул сильнее, отчаяннее, и боль отозвалась не в мышцах — их там почти не осталось, — а в плечевом суставе, который отказался сгибаться, будто его схватила ржавчина. Но это был явный прогресс в состоянии.

Утром, кое-как, дрожащими пальцами стащив одной рукой одеяло, я приподнял тяжелую, ватную голову и посмотрел вниз. То, что открылось передо мной, заставило сердце пропустить пару ударов. Из-под синих армейских трусов выглядывали две белые, безжизненные кости, обтянутые пергаментной, почти прозрачной кожей. Это были мои ноги. Мышцы бедер, голени просто исчезли, бесследно растворились за долгие полгода неподвижности. Руки оказались не лучше. Длинные, тонкие, паучьи пальцы с узловатыми, искривленными суставами напоминали барабанные палочки. Кожа на них местами шелушилась, была сухой, мертвенно-бледной и совершенно безжизненной. Я попытался сжать кулак — пальцы послушались, но свелись только на несколько миллиметров. Мизинец остался торчать в сторону, словно жил независимой судьбой, не признавая команд от головного мозга. Суставы застыли, потеряли последнюю эластичность. Контрактура — это страшное слово теперь навсегда впиталось в мою память.

А еще пролежни. Под лопатками, в области поясницы — везде, где истощенное тело было намертво припаяно к больничной, казенной кровати, кожные язвы с участками некроза. Через три дня я попытался сесть. Когда тело робко, мучительно приняло вертикальное положение, мир вокруг взорвался. Перед глазами поплыли серые мухи, в ушах заложило так, будто под водой, сердце забилось где-то в районе горла дикой, перепуганной птицей. Артериальное давление рухнуло мгновенно, и меня вырвало горькой желчью.

Все это неожиданно обрадовало моего лечащего врача.

— Ортостатический коллапс, — спокойно констатировал он. — Сосуды не держат давление крови. Месяц будешь вставать — будешь, как пьяный, шататься. Ничего, восстановим. Это всё временное, мы с тобой научим тело слушаться. Ты еще у меня танцевать лезгинку будешь.

Реабилитация растянулась практически на целый год, и была похожа на серую, бесконечную полосу шоссе под стремительно летящим автомобилем. Я дрался за каждый чертов шаг, за малейшее движение, за возможность управлять ослабевшим телом и своей разбитой вдребезги жизнью.

Санатории, изнурительная лечебная физкультура, болезненное иглоукалывание — всё, что давало шанс вернуть контроль над телом, было использовано. Это стоило денег, огромных, неподъемных денег. Те, что я получил от государства, закончились быстро. Помогли родители, кредиты на лечение, где-то скинулись друзья-однокашники. Каждый раз брать в долг для меня было хуже, чем вести танк по минному полю. Я краснел, бледнел, униженно вцепившись в костыли, и клятвенно обещал всё вернуть до последней копейки, а они ободряюще хлопали меня по плечу и коротко бросали: «Забей».

Первым эту изнурительную гонку не выдержал отец. И так заядло куривший всю свою жизнь, он перестал выпускать сигарету изо рта. Гипертонический криз. Врачи его вытащили с того света, сказав, что на фоне чудовищного стресса и вредных привычек сужение коронарных артерий составляет 90 процентов, и если не сделать операцию немедленно, жить ему осталось максимум три месяца. Мать выбила квоту в знаменитом Центре Алмазова в Петербурге — бесплатную, выстраданную. За неделю до госпитализации отца не стало.

Когда теряешь родителей, в первые три дня после похорон кажется, что ничего особенного не произошло. Это естественный, неумолимый ход вещей. А потом наваливается огромная, неподъемная тяжесть, буквально вдавливающая тебя в землю.

В тот момент в моей жизни появилась Ольга. Мы познакомились с ней на иппотерапии, на подмосковной конной базе. Говорят, лошади помогают. Что-то там с мышцами, с кровью, с головой — я не вникал. Но помогали. Или казалось, что помогают.

Ольга, как и я, была участником реабилитационной группы. В седле она держалась очень уверенно, так как, будучи страстной фанаткой лошадей и заядлой любительницей конного спорта, некоторое время назад упала со строптивого жеребца на тренировке и сломала шейку бедра — и еще что-то повредила, но она не любила об этом говорить.

Ольга была старше меня на пять лет, во втором разводе, воспитывающая строптивого подростка, девочку лет двенадцати. Новая знакомая была психологом, коучем, медиатором — и еще там было много модных эпитетов, для меня абсолютно ничего не значащих. Не была красавицей, но обладала хорошей, ладно скроенной фигурой — всё, что нужно женщине, чтобы привлечь мужчину, было при ней. Она прошла карьеру от специалиста по найму до директора по персоналу в крупной компании. Травма внесла коррективы в карьеру, и Ольга решила стать блогершей и зарабатывала, благодаря проведению дорогих онлайн-курсов и консультаций. Для этого постоянно записывала бесконечные сторисы, вела прямые эфиры и еще занималась кучей вещей, мне абсолютно чуждых, незнакомых. Ее дочь-подросток жила в своем смартфонном, замкнутом мире, в который пускали только избранных.

Мы сошлись на почве любви к лошадкам и старой, доброй советской фантастики. Как-то незаметно, исподволь она вошла в мою жизнь, чтобы стать еще одной опорой. И однажды я привез ее в наш дом под Тверью, познакомить с мамой.

Мать встретила её настороженно. Я видел этот взгляд — она прикидывала, кто перед ней, что за человек. Ольга держалась спокойно, даже чересчур, и это, кажется, раздражало мать.

— Чем вы занимаетесь? — спросила мать за ужином.

— Я психолог, — ответила Ольга. — Веду консультации в интернете, сейчас получаю еще одно высшее образование.

— А семья? Дети? – продолжала допытываться мать.

— Есть дочь, двенадцать лет.

Мама задумчиво посмотрела на меня. В её взгляде было всё: «ты уверен?», «она тебе подходит?», «ты же сам ещё ребёнок». Я сделал вид, что не заметил.

Потом, когда Ольга вышла на веранду, мать сказала:

— Сильная баба. Такая сломает, если что.

— Мам, прекрати, она хорошая.

— Я тебе не мешаю, — она отвернулась к окну. — Но смотри. У неё своя жизнь, свои планы. И дочь. А ты… ты у меня пока на костылях.

Я промолчал. А потом, уже ночью, когда мы ложились спать, Ольга спросила:

— Она меня не приняла?

— Примет, — сказал я. — Просто время нужно.

Ольга не стала допытываться, только придвинулась ближе. А утром я проснулся от того, что она уже упаковала сумку — решила уехать раньше, чтобы «не напрягать твою маму». Я тогда подумал: какая же она всё-таки… правильная.

Через два месяца после того, как я их познакомил, умерла мама. И мне остался старый дом на берегу Волги с чудесным видом на воду, бескрайние поля и сосновый бор на другой стороне реки.

Как-то так получилось, что Ольгу уже стал воспринимать как часть своей семьи, хотя мы еще не жили вместе. И когда она сказала, что дом с участком нужно продать, а на вырученные деньги купить квартиру в Москве, у меня даже не возникло мысли этому возражать. Мне, как ветерану боевых действий и инвалиду, полагалась льготная семейная ипотека под 4 процента, которым грех было не воспользоваться. Мы тихо, скромно расписались, не приглашая на регистрацию никого из родных и знакомых, и купили хорошую, просторную трехкомнатную квартиру в Москве.

Мне было уже 32 года, а как дальше жить и куда двигаться дальше, я не понимал. Сильно выручала огромная библиотека, собранная родителями, которую я перевез в Москву. В перерывах между лечением и периодически накатывающими прожигающими болями в спине я читал. Читал всё, начиная со школьной программы для средней школы, удивляясь, как я тогда не понимал всю глубокую красоту русской классики. Литература утаскивала меня в тот волшебный мир, где я был силен, ловок, мог взобраться на любую вершину, спуститься на дно Марианской впадины.

Но это было бегство от суровой реальности. Как жить дальше, как зарабатывать, что делать, чтобы каждый день проходил интересно, а не превращался в бесконечный день сурка, как помогать, а не быть обузой для семьи? С этими тяжелыми вопросами я просыпался, весь день они взрывали мне голову, а ночью добивали мучительной бессонницей.

Ольга поначалу радовалась тому, что я засыпаю с книгой: «Читай, это полезно, развивайся». Но потом ее взгляд все чаще становился осуждающим, холодным. На ее вопросы я отвечал невпопад, мог просидеть с книжкой весь день, а вечером не вспомнить, что она говорила утром.

— Ты уходишь туда, — сказала она однажды холодно, жестко. — Это побег.

— А что мне еще делать? — огрызнулся я. — На биржу труда идти? Кому я там нужен с моими костылями и контузией?

Ольга, сидевшая на стуле напротив меня, выпрямилась и посмотрела сверху вниз, свысока.

— Можно подумать, как зарабатывать по-другому, — она говорила спокойно, без давления, но в голосе проскальзывало что-то... менторское, стальное. — Ты офицер, а не плаксивый щенок. У тебя аналитический склад ума, ты умеешь думать и быстро принимать решения. Мог бы консультации давать, курсы вести, да хоть проводку в квартирах прокладывать. А вот таким ты мне абсолютно не нравишься.