Марк Орлов – Джаз горящего танкиста (страница 3)

Потом пришла злость. На второй неделе после того, как я очнулся, попытался сам дотянуться до поильника и не смог. Я упал затылком на подушку и зарычал. По-звериному, глухо и страшно. Подбежала испуганная медсестра, что-то говорила, пыталась понять, что случилось, как она может помочь. Я отмахнулся и ударил сжатым кулаком по кровати так, что жесткие пружины загудели.

— Пошла вон, — сказал я глухим, чужим голосом. — Все пошли вон. Все вы идите вон из моей жизни.

Она ушла. Пришел врач с серым, землистым от усталости лицом, сделал укол. Я провалился в беспамятство, а когда очнулся, понял: злость никуда не делась, она просто затаилась.

На кого я злился? На всех. На хохлов, которые подбили мой танк. На девчонку, которая спасла, — зачем спасла, чтобы вот это вот? На себя — больше всего на себя. Потому что сам виноват: не туда пошел, долго стоял, не уберег машину, долго выбирался из танка.

Сосед по палате, которого звали Сергей, однажды спросил:

— Ты на меня злишься, что ли?

— Нет, — буркнул я.

— Злишься, — усмехнулся он. — Я ж вижу. Ты злись, злись. Это нормально. Пока злишься — значит, сможешь что-то сделать. Ты свою злость холь и лелей, а потом направь на что-нибудь созидательное. На пользу. Желательно людям.

Я не ответил. Отвернулся к стене и провалился в темноту жалости. Это было состояние, когда не хочется ничего. Совсем. Даже злиться не хочется. Лежишь и смотришь в одну точку. Медсестры приносят еду — не ешь. Вода есть — не пьешь, пока губы не пересохнут так, что покрываются кровоточащими трещинами. Разговаривать не хочется, думать не хочется. Жить — тоже, честно говоря, не особенно хочется. Жить хотелось только во сне.

Часто ночью кто-то кричал. Я тоже кричал. Мне снился мой танк, объятый пламенем. И нога, которая горит, но которую я не могу потушить, потому что рук нет. И девочка с серыми глазами, которая льет воду из фляжки, а вода превращается в бензин, и пламя взлетает до неба. А я очень хочу вылезти из башни к этому низкому, серому небу, рвусь — а не могу.

После таких снов я просыпался в холодном, липком поту и долго лежал, глотая воздух пересохшим ртом.

Ночью я плакал. Навзрыд, как в детстве, когда упал с велосипеда и разбил коленку в кровь. Тогда мать прибежала, дула на коленку, приговаривала: «Ничего, заживет, мой хороший». Сейчас мать была за тысячу километров, и заживать было нечему.

Я плакал беззвучно, засунув половину ладони в рот, чтобы никто не слышал. Слезы текли по щекам, скатывались за уши, впитывались в подушку, плакал от жалости к себе, от глухого страха, от того, что не знал, какое будет завтра и будет ли оно вообще.

Потом я уснул. А утром пришел психолог. У обывателя есть образ психолога — чаще это женщина в толстых очках, растянутом свитере коричневого цвета и длинной черной юбке в пол. Она должна говорить чуть заунывным голосом и каждые тридцать секунд сообщать, что она тебя слышит, и спрашивать, что ты чувствуешь.

Но это был военный психолог. Отобранный и отформатированный военной системой. Невысокий мужик в очках, с усталыми, пронзительными глазами и голосом, в котором не было ни капли фальшивой бодрости. Он сел на табурет, который стоял рядом с кроватью, и спросил:

— Как ты, капитан?

— Нормально, — ответил я, отвернувшись к стенке.

— Врешь, — сказал он спокойно, уверенно. — И правильно делаешь. Если бы сказал правду, пришлось бы с тобой работать. А работать мне не хочется.

Я несколько опешил от такой неожиданной открытости и повернул голову к психологу.

— Рассказывай, — сказал он. — Не хочешь про сегодня — расскажи, что тебя в танковое училище понесло, а не в летное. Как учился, чем увлекался, как первую любовь встретил. Что тебе в госпитале не нравится, можешь даже… — психолог заговорщицки, по-свойски склонился надо мной, — покритиковать начальство.

— Зачем? — совсем уже в ступоре спросил я.

— Затем, что внутри у тебя сейчас мина замедленного действия. Если молчать — она взорвется, если говорить — мозг начнет смотреть на ситуацию со стороны и найдет выход. И смысл. Так нам на курсах объясняли. Выбирай, что делать будем с тобой?

Я выбрал. Рассказал про училище. Про то, как мы, курсанты, в самоволку бегали. Про первую школьную любовь — Наташку из соседнего двора, губы вишней пахли. Про маму — она учительница, всю жизнь в школе. Про отца — инженер. Рассказывал и сам удивлялся: откуда слова берутся?

Психолог слушал, изредка кивал, не перебивал, что-то записывал погрызенным карандашом в черный, потрепанный блокнотик. Когда я закончил, удовлетворенно сказал:

— Ты молодец. Справишься, у тебя стержень есть. Согнуло, но не сломало.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил я.

— Знаю, — ответил он. — Я таких, как ты, много видел. Кто на дне остается — тот не говорит. Он молчит и смотрит в стену, а потом со второго этажа вниз головушкой сигает. А ты говоришь — значит, смыслы найдешь. И как жить дальше — тоже.

Вот здесь подпись поставь, что я с тобой сеанс психокоррекции провел. Состояние твоей психики признано удовлетворительным, медикаментозной коррекции не требуется. Хотя, давай мы тебе легкие антидепрессанты выпишем, спать лучше будешь.

Он ушел, а я остался лежать и думать о том, что он сказал. Оттолкнулся. От чего? От дна? А я до дна-то еще не долетел. Мне наша чертова медицина приговор свой не вынесла. Врач говорит, что да, есть перелом позвоночника, но отек спадет — и тогда я смогу снова двигаться. А нога, нога — это вторично. Главное, чтобы не овощем. Чтобы хоть головой двигать мог.

В палату вошла медсестра, поправила капельницу, взглянула на меня с привычной, профессиональной заботой и вышла. Я закрыл глаза.

Принятие — так это называется в учебниках. Когда ты перестаешь бороться с тем, что случилось, и начинаешь жить с тем, что есть. Я не знал тогда этого слова. Я просто вдруг понял, что в армии — очень хорошие военные психологи. Я живой. А ногу себе лучше прежней сделаю, закажу с фонариком, чтобы ночью шел и видел, как в собачье дерьмо не наступить.

Сосед Шмель заворочался на койке, крякнул, спросил:

— Спишь?

— Нет.

— Слышь, капитан, а давай, когда выпишемся, махнем куда-нибудь? На море, а? Я в детстве в Бердянске был, с родителями. Море там — во! — Он показал культей, имея в виду, видимо, большой палец, которого не было. — Искупаемся. Девок снимем.

Я посмотрел на него. Он улыбался — криво, но искренне.

— Снимем, — сказал я. — Куда они денутся от нас, бердянские девки.

И впервые за много дней улыбнулся сам, представив себе эту нелепую, трогательную картину: как два ампутанта на пляже кадрят бердянских девок.

А наутро мне принесли письмо от той девочки, что спасла меня в приемном покое. С десяток предложений на вырванном, мятом листке в клеточку из школьной тетради:

Здравствуйте, капитан.

Это опять я… Вы, наверное, не помните меня. Вы катали на танке осенью, а потом я один раз приходила к вам в палату.

На полигоне, когда я забралась на броню и спросила, за что тут держаться, вы пошутили и сказали: «Держись за ветер. Если его почувствовать, то на него можно опереться, так делают все парусники».

Вы даже не представляете, как много эти слова теперь для меня значат. Когда мне плохо или что-то не получается, я выхожу на крышу нашего дома, раскидываю руки и пытаюсь почувствовать ветер. Иногда у меня это получается, и мне кажется, что ветер поселяется у меня в груди. И когда уже нет сил, он тянет меня изнутри — доделать, дожать, вопреки всем.

Я очень хотела к вам приехать. Даже платье придумала, в котором лучше прийти. Такое длинное, в пол, с кружевами по низу подола и рукавам. Я такое в фильме «Угрюм-река» видела, их носили в XIX веке. Думала, надену его, приду к Вам в палату, сяду на стул и буду молчать, если Вы будете спать. Или буду говорить всякую ерунду, если Вам станет скучно. Мне очень хочется, чтобы Вы быстрее поправились и мы с вами погуляли, может быть вы даже взяли меня за руку!

Но не вышло. Экзамены, выпускные, подготовка к ЕГЭ. Это как катиться на велосипеде с огромной горы и при этом решать логарифмические уравнения. Нужно готовиться, нужно выбирать, куда поступать, нужно думать о будущем. А я думаю о Вас. Вспоминаю, как вы шутили с вашими товарищами и пели что-то про бригантину, которая расправляет паруса, придерживая меня за плечи, чтобы я не свалилась с брони. Смешно, правда? Я тогда еще подумала: вот бы у меня был такой старший брат. Или… ну, неважно.

Выздоравливайте, пожалуйста. Не смейте не выздоравливать. Я обязательно приеду и проверю. Берегите себя. Я Вас помню.

И еще…

После «И еще» письмо обрывалось. Низ страницы был залит какой-то мутной жидкостью, буквы расплылись неразборчивыми пятнами. И что там скрывается за этим «и еще» — имя, номер телефона, — всё это разобрать было уже нельзя. Наверное, если напрячься, можно было бы найти ее контакты. Но только… зачем?

Глава 3

Через шесть месяцев мучительного ожидания отек спинного мозга спал, и я сначала медленно, осторожно, потом все увереннее стал чувствовать свое тело. В этот момент я сменил уже третий госпиталь и находился в прославленной Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге.

За долгие полгода мы с телом изрядно подзабыли друг друга. Встреча была похожа на свидание бывших супругов после недавнего развода: неловко, больно и с кучей взаимных претензий.