Марк Орлов – Джаз горящего танкиста (страница 2)

Когда я открыл глаза… Это было похоже на старый, черно-белый фильм о танках Великой Отечественной войны, когда смотришь на мир через узкую, прорезную смотровую щель, закрывающуюся во время боя тяжелой бронезадвижкой. Голова была замотана от темечка до подбородка, туго, слоями, хорошо хоть крошечные дырки для глаз оставили.

Рядом с кроватью сидела и в упор смотрела на меня хрупкая девочка лет шестнадцати - семнадцати. Она была тоненькая, но в ней чувствовалась та особенная, пружинистая собранность, какая бывает у гимнасток — сидя на высоком, шатком табурете, она держала спину так, будто несла на голове невидимый кувшин. Светлые, льняные волосы вились надо лбом мелкими, тугими кольцами, и в этих кольцах запутался больничный, безнадежный полумрак, отчего казалось, что волосы светятся сами по себе — мягким, живым светом.

Когда она заметила, что я смотрю, она подалась вперед, порывисто, испуганно, как будто ее толкнули в спину, и опять замерла… У нее были глаза того редкого серо-синего цвета, какой бывает у моря перед рассветом, когда еще не видно, что там под гладкой, зеркальной поверхностью — белый чистый песок или острые, рваные камни рифов. И в этих глазах сейчас плескалось столько всего сразу, что у меня закружилась голова — детская тревога, усталость, какая-то щемящая, безымянная нежность и еще что-то, чему я пока не знал названия, но отчего внутри, там, где кончались ожоги и начиналась живая, больная плоть, сделалось вдруг тепло, и появилась тихая, упрямая вера. Вера во что-то большое и справедливое, что поднимает людей на баррикады, что создает смыслы в твоей жизни и в твоей смерти.

— Ты очнулся? — спросила она испуганным шепотом.

Я сказал: «Да» — и потерял сознание.

Когда я вновь открыл глаза, девочки рядом со мной не было. Я с трудом приподнял тяжелую, ватную голову, чтобы осмотреться вокруг. Руки, ноги, тело меня не слушались — лежали мертвым грузом. Правая нога, оставшаяся в памяти пылающим факелом, ощущалась через онемевшие кончики пальцев: казалось, что в каждый из них, а особенно в пятку, вкрутили по раскаленному шурупу, медленно, неумолимо распирающему кость. Единственное, что ставило меня в тупик: под темно-синим шерстяным казенным одеялом контуры правой ноги не просматривались, как будто ноги не было. А ощущение гвоздя в пятке — было.

На соседней койке лежал собрат по несчастью с ампутированной правой кистью. Я это понял по пустой, беспомощно болтающейся пустоте рукава — самой культи я не увидел.

В палате стояло десять коек, и практически все они были заняты молодыми, изломанными парнями с оторванными конечностями. У одного раненого были ампутированы обе ноги до середины бедра и левая рука по плечо. Он напомнил мне какое-то фантастическое, беспомощное существо из фильма ужасов, которое передвигало свою тушку только с помощью одной искривленной конечности.

— Слушай, — спросил я у соседа нерешительно, — я давече девочку видел возле своей кровати. Она была или это наркотические последствия наркоза?

— Девчонка, светленькая такая? Была, из волонтерской команды, дочка одного из волонтеров. Ты ей теперь по гроб жизни обязан.

— Это еще почему?

— Нас с тобой вместе в приемное отделение привезли. И если я в сознании был, то ты только хрипел и издавал вот такие жуткие звуки, — сосед попробовал изобразить хрюканье вперемежку со скрипом несмазанной тележной оси. Звучало страшно! — Тебя как безнадежного определили, хотели вколоть промедол и отправить на площадку умирающих. А эта девчонка в дежурного врача вцепилась, висит на руке и причитает: «Давайте лечите, давайте лечите капитана». А врач на нее матом орет: «Мол, уберите посторонних с приемного покоя!» А она в ответ: «Я не посторонняя, мы вам лекарства привозим, ему плохо, его лечить надо!» А дежурный: «Нет смысла его лечить, он уже не жилец, у него агональное состояние». Та рыдает, сопли на кулак наматывает, но врача не отпускает. Не знаю, чем ты ей приглянулся, часом не родственник?

Я покачал головой:

— Нет. Но каких-то волонтеров мы месяц назад на танке на полигоне катали. Может, и знакомая, только не помню.

— Так это понятно, ты сейчас и мать родную не узнаешь, — сочувственно, устало согласился раненый. — Ничего, еще приедет, поблагодаришь свою спасительницу. У меня уже третье ранение. Два предыдущих раза пытался комиссоваться, так указ президента… Говорят, что тебя могут уволить, если врачебная комиссия даст заключение, что не годен, и поставит заветную «красную печать». Но в военное время – раненый неопределенно помотал головой

— Подумаешь, у тебя половина легкого удалено, так никто тебя по окопам бегать не заставляет, будешь на блокпостах сидеть. Вот я руку потерял, но даже в таком виде я нужен государству. Прямо гордость за себя берет, насколько я ценный кадр… Суки… Три рапорта подал на увольнение — ан нет, без тебя армия никак супостата не одолеет.

Раненый длинно, смачно выругался в адрес ВВК, указов, законов и отцов командиров.

— Постой, — ошарашенно спросил я. — Ты ее не сейчас потерял? Похоже, ты не очень переживаешь из-за потерянной руки, раз командование собачишь, — не удержался я от злой подколки.

Но раненый сразу понял причину моих слов и мои глухие, животные страхи.

— Не дрейфь, соляра! Подумаешь, ногу потерял или руку. Сейчас это вопрос технологий. Тут такие протезы делают — конечности лучше, чем матушка-природа тебе при рождении дала. Хочешь — бегай, хочешь — по скалам лазай. Сломался шарнир — новый поставил. Баб, правда, с одной ногой трахать неудобно, сразу ряд интересных поз выпадает. Но если у тебя есть хотя бы одна целая рука — альтернативой ты обеспечен… Ха-ха-ха!

Раненый так заразительно, по-молодому рассмеялся над своей солдатской шуткой, что я невольно улыбнулся тоже. Но в голове бродила неприкаянно, липко подлая мысль: «Протезы — это здорово, а что со мной будет, если у меня перелом позвоночника? Тут уж никакой экзоскелет не поможет».

Сосед еще что-то говорил, но я уже не слушал. Давящий шум в ушах нарастал, и сквозь него пробивался только звук механического голоса: «Ожоги правой конечности 3–4 степени…» Правая конечность. Теперь я знал, что это значило. Нет конечности. Нет конечности.

Я закрыл глаза. Попробовал пошевелить пальцами на правой ноге. Приказ из мозга ушел, как положено, по нервам, добрался до пальцев, те послушно, механически зашевелились, вызывая новый приступ чудовищной, нечеловеческой боли. И одновременно с этим — острая, рвущая боль в пятке, тот самый шуруп, который кто-то невидимый все глубже вкручивал в кость.

— Твою мать, — вымученно выдохнул я.

— Чего? — сосед повернул голову.

— Ничего. Болит.

— Где?

— Где ноги нет, там и болит.

Он понимающе хмыкнул. Сел на койке и посмотрел на меня с тем особенным, непередаваемым выражением, какое бывает только у людей, которые уже прошли свой путь, но рассказать о нем следующему не могут, ибо нет слов, что могут передать твой выстраданный опыт мучений.

— Фантомка, — сказал он. — Привыкнешь. У меня рука полгода как отсутствует, а я до сих пор иногда просыпаюсь и чувствую, как несуществующий кулак сжимается. Чесаться начинает между пальцев, а почесать нечего. Иной раз так бесит, что готов стену головой пробить. Руку, точнее кисть, я потерял еще в прошлом году, а здесь из-за взрыва газового баллона. Солдаты, долбоящеры, не досмотрели. Пожар в гараже. Я бросился технику спасать, две машины вывел, а потом баллон рванул. Осколок в бедро прилетел. Может, хоть теперь комиссуют. — Раненый задумчиво, тоскливо посмотрел в грязный-белый госпитальный потолок.

— И что ты делаешь, когда чешется?

— А ничего. Лежу, жду, пока само пройдет. Проходит. Организм — дурак. Он не сразу понимает, что руки больше нет. Ему объяснять надо. Долго и терпеливо.

Я отвернулся к стене. К стене — это громко сказано. Повернул тяжелую голову на неудобной плоской подушке и уперся взглядом в казенную тумбочку, на которой стоял пластмассовый поильник и лежал чей-то замусоленный журнал. На обложке улыбалась накрашенная девушка в ярком купальнике. Зубы белые, голливудские, волосы длинные, шелковистые, счастье ненастоящее, глянцевое. Я смотрел на нее и пытался вспомнить, каково это — хотеть женщину. Не получалось. Вместо желания внутри была только пустота, выжженная, как черная лесополоса после артобстрела.

Дальше пошла череда дней, которые я не считал. Их считали за меня медсестры, терпеливо ставившие уколы, врачи, озабоченно заглядывавшие в карту, санитарки, равнодушно менявшие пропитанное потом и мочой белье. Иногда я проваливался в кошмарный сон, иногда в мутное забытье, иногда просто в темноту с открытыми глазами.

Помните мемасики в контакте про то, как люди воспринимают кардинальные изменения в своей жизни, что всё начинается с отрицания? Не врут мемасики, всё верно!

Я отрицал ранение. Отрицал отсутствие ноги. Отрицал, что всё это надолго, а точнее — навсегда. Я искренне, по-детски верил, что вот-вот, неделя — и мой спинной мозг заработает, и я почувствую, что у меня есть член, а на заднице вскочил прыщик, что всё это закончится максимум через месяц, и я вернусь к своим парням, к нашей «ласточке» и вновь вдохну полной грудью пьянящий запах солярки и горьких пороховых газов. Легкие были со мной не согласны и отвечали кровавым, надрывным кашлем и густой мокротой с прожилками чего-то зеленого, чужеродного. Одна радость — курить не хотелось от слова совсем.