Марк Орлов – Джаз горящего танкиста (страница 1)
Марк Орлов
Джаз горящего танкиста
Глава 1
Тяжелые капли дождя монотонно барабанили по крыше, создавая убаюкивающий шум, под который так приятно засыпать, а особенно просыпаться поздним воскресным утром, когда знаешь, что вчера ты хорошо поработал и сегодня ничего делать не нужно. Можешь понежиться в кровати хоть до обеда, а потом неторопливо встать, для проформы сделать пару разминочных упражнений, подойти к окну, распахнуть его, впуская свежий морозный воздух в спальню, достать сигарету, закурить, ни о чем не думая, созерцая танец лениво искрящихся одиноких снежинок.
Мне снился очень хороший сон, в котором не нужно было никуда торопиться и где шум дождя прекрасно уживался со снежинками за окном. Единственная проблема: правая нога лежала невыносимо неудобно, зажатая холодным баллоном пожарного оборудования. В принципе, я ее уже практически не чувствовал — затекла намертво, зараза. Сколько я проспал? Час, два?
Танк Т-72 — не самое комфортное место для ночевки. Еще в Казанском училище мы, будучи курсантами, пытались найти сносную схему ночевки на командирском месте.
В целом, если снять спинку кресла и положить ее как продолжение сидушки, получается подобие убогой короткой кровати. Сверху кидаешь бушлат, под голову — ботинки, а на обувь — подушку. Вылезаешь из люка, залезаешь в спальник и заныриваешь обратно в танк уже в спальнике. Если лежать только на левом боку, то теоретически можно неплохо выспаться, даже сны могут присниться хорошие.
Огромные сосны… Редкие, разлапистые, твердо стоящие на промерзшей земле. Кое-где светятся одинокие березки. Будто их специально поставили, как свечи, чтобы не так было сумрачно. А наш взвод ждет, притаившись, в кустах на краю разбитой дороги. Хорошо, что ночью прошел густой, пушистый снег, танки припорошены им, словно саванном, сливаются с белым светом полей и лесов. Где-то там, всего в десяти километрах от нас, настороженно замер город Сумы. В СССР там находилось легендарное Сумское артиллерийское училище — готовило самоходчиков, элиту среди артиллеристов. Теперь мы бьем, перемалываем своими гусеницами украинскую бронетанковую элиту, воюющую против нас на «Леопардах», «Абрамсах», что от своих щедрот насыпала Европа.
Мои танки притаились подобно насупившимся носорогам, чтобы по команде прорваться через заснеженное поле, помочь пехоте зачистить опорники хохлов. д.
Я командир танкового взвода Александр Ветров, позывной — Ветер, и на этой войне я с первого дня. Поменял пять машин, три экипажа. В ноге, где-то под коленным суставом глубоко сидит корявый осколок от мины. Я очень устал, что это за жизнь, когда за четыре года в отпуске был только раз. Сейчас бы к семье, к родителям, под Тверь, в жаркую отцовскую баню, а не вот это все. Но кто тогда направит закованных в броню носорогов, через поле, чтобы дать шанс русской пехоте добраться до переднего края? Хотя какой там противник? Загнанные в окопы мобилизованные ТЦК, изможденные пенсионеры, обозленные работяги, больные, искалеченные судьбой. Они — для всех пушечное мясо. А вот дальше, в поселке, сидят уже отборные кадровые части, злые и мотивированные. И даже, говорят разведчики, где-то там нас поджидают затаившаяся пара «Абрамсов». Горят прекрасно, даже лучше немецких «Леопардов», и британских «Челленджеров».
Экипаж не спал. Механик с наводчиком приглушенно спорили о преимуществах воблера над «колебалками» при ловле щуки. Хотелось выбраться из танка, потянуться, обтереть лицо колючим свежим снежком, да хотя бы справить малую нужду. А нельзя — всевидящие «птички» не спят, вмиг срисуют. Но на этот случай всегда с собой заветная пластиковая бутылка с широким горлышком.
Время! Взвод, тяжело лязгнув гусеницами, сбросил с приваренных «мангалов» намерзший лед и выдвинулся к первому ориентиру — искореженному подбитому БМП на краю поля. Встали.
— Командир, — сухо щелкнуло в шлемофоне от «десятки», танка, который должен был пойти первым.
— Слушаю.
— Командир, ни хрена не видно…
— Что не видно? — не понял я.
— Следов «Кракена».
Твою ж мать. Я понял: вчера вечером перед нами по полю прошел «Кракен» — танк с громоздким катковым тралом. Саперы сказали, что аж до самых окопов хохлов он добрался. А теперь? А теперь свежий снег всё припорошил. Колея угадывается, да еле-еле. Заход флажками помечен, а дальше… А в бою, на скорости, впереди сплошное минное поле — машины потеряем с высокой вероятностью .
— Командир, — тревожно прервал размышления мой наводчик, — пехота пошла.
Танки действуют не в одиночку, а в теснейшем взаимодействии с пехотой, артиллерией, средствами радиоэлектронной борьбы и комплексами прикрытия от беспилотников. Пехота прикрывает танк от ближних угроз, средства РЭБ подавляют каналы управления дронами, артиллерия и авиация подавляют противотанковые средства противника.
Нельзя стоять. Ах, Богу твою ж мать! Вперед, вперед! У нас приказ: бронегруппой потихоньку закатиться в населенный пункт и взять его.
Потихоньку не получилось. Прошли по ниточке, и таки потеряли последний танк в середине поля. Вот она, слепая судьба , два танка прошло, а третий на полметра дернулся с колеи в сторону — взрыв противотанковый мины и мои ребятки «разулись». Да главное — живы. А мы – только вперед!
Пока летели вперед, подбитая «четверка» поливала опорники хохлов из чего только можно, принимая на себя рой дронов, которые должны были лететь в нас. На чистом адреналине залетели в деревеньку, и вот она, разбитая дорога асфальтированная, а первая линия окопов уже позади нас.
Да хоть и быстро мы заскочили, а толку, противник перекрыл дорогу минами в четыре ряда, такой минный шлагбаум. Я кричу механику, чтобы тормозил, да он и сам уже все сделал. Сметаем два ряда из пулемета
Остановились, наверное, метрах в тридцати от этих смертоносных мин. Придумали их расстрелять из пулемета. Успели снять два с половиной ряда. Эх , моя ошибка — нельзя в бою стоять на месте, застывший танк — приглашение для удара. Вначале «мангал» принял на себя два жужжащих ударных дрона, да мы к ним привычно. Командую вправо, сносим убогий домишко у дороги и вперед, вперед… Снесли ветхий колодец, покосившуюся скамейку рядом с ним и тут… тут меня подбили. Глухо бахнуло сверху по люку, а потом второй раз.
Мерзкий гул в голове, острая боль в ушах… Экипаж не понял ничего, только наводчик что-то бессвязно бормочет:
— Командир, командир, в триплексе всё черное, черное всё…связи нет.
Связь заработала. Бодрый голос как-то радостно сообщил, что, мол, все приехали, мы горим, машина в огне. Я не поверил. Командую механику-водителю завести танк — нет эффекта. Попробовал открыть люк, и тут же кисть лизнул ярко-оранжевый, жаркий язык пламени. Реально горим. Выбираться нужно из родной ласточки. А как?
Механика-водителя придавило пушкой, которая осталась в опущенном положении, но он хоть мог вывалиться наружу через нижний люк. А наводчику выбраться мешал тяжелый казенник.
А сверху расплавленный пожаром раскалившийся люк уже норовил за шиворот капнуть горячей пластмассой.
— Вася, вылезай к едрене фене из танка! — ору механику.
— Я без вас не пойду! — орет тот, упрямый дебил.
— Вася, это приказ! Пусть один, но останется в живых!
А тот матом меня посылает в пеший поход. Да я бы и пошел, если бы мог. А Вася вопит и что-то там с нашей «ласточкой» колдует — и таки завел, завел красавчик раненую красотку. Уже потом, рассказывая эту историю своим учителям из училища, видел я расширенные от удивления глаза и категоричное: «Невозможно, должна была сработать защита. Завести машину в этом случае нельзя».
Так это по учебникам нельзя. А если к ней с любовью да лаской — она же слышит и поможет, родимая. А может, помощь Божья нам помогла. Горели мы знатно, нас поэтому и не добивали.
А в башне уже ничего не видно. Едкий дым режет глаза, дерет легкие до крови. Плюешь в ворот свитера, натягиваешь на нос, чтобы было чуть полегче — и идем, летим назад, подальше от негостиприимного поселка, бушующее пламя сбиваем, все хорошо… И тут я потерял сознание. Причем не сразу, а как-то постепенно, как будто черный, липкий туман на тебя опустился. Всё слышишь, всё чувствуешь, а ничего не видишь, хотя глаза открыты.
А потом — раз! — и ослепительный свет. И я понимаю, что тащат меня от нашей «ласточки», а правая нога моя весело так горит, от кончика ботинка до колена. И я ее не чувствую, не могу двинуть, а вот вдыхать тошнотворный запах жареного мяса могу. А потом оглушительно грохнул боекомплект в танке, и нога потухла сразу — вместе со всем белым светом. Где-то в глубине, там, где сознание уже цеплялось за последнюю ниточку, мелькнуло то самое воскресное утро. Дождь. Снежинки за окном. Сигарета. И никуда не надо
Глава 2.
Голос сверху, звучал так, словно принадлежал бездушному несмазанному механизму: «Ожоги правой конечности 3–4 степени, ожоги тела 2–3 степени, подозрение на перелом позвоночника, баротравма, отравление продуктами горения, осколочное ранение грудной клетки…» Голос что-то монотонно бубнил, перечисляя повреждения, явно несовместимые с моей жизнью. Слушать его не хотелось, и черная бездна заботливо раскрыла передо мной свои прохладные глубины , и голос затих.