Марк Майер – Осколки Вечности (страница 2)
На необъятную монолитную плиту венчавшую мраморный жертвенник лёг плод гуттавии. Пальцы совершившего подношение прошлись по каменной глади. Мрамор дышал теплом. С неохотой рука оторвалась от нагретой божественным взглядом поверхности и потянулась вверх, чтобы откинуть капюшон. Источаемый витражом розовый свет коснулся бледного уставшего лица. Взирающая с витража Вечность огладила нахмуренный лоб, грубые скулы покрытые мелкими веснушками, острый подбородок со шрамом под левым уголком рта. Сухие потрескавшиеся губы благоговейно приоткрылись, но глаза, по-орлиному смотрящие из-под грузных надбровных дуг были ясны и требовательны.
- Прости, - сказал человек, не отводя взгляда от богини.
- Эти слова в храме звучат намного чаше благодарностей, - настоятель тяжёлой походкой приблизился к алтарю, но вторгаться в пространство, благословлённое на общение с Вечностью не стал.
- Как я заметил, сюда приходят не за общением с богиней, - мужчина не смел гневаться пред взором Спасительницы, и всё же меж бровей засела угрюмая морщина.
- Нынче времена тяжкие. Страждущим нужны не разговоры, а помощь, понятная и осязаемая. Всё, что это место может предложить людям – крохи урожая, которыми нас одарила Вечность.
- С моего предыдущего визита сад стал ещё прекраснее. Очевидно, богиня благословила не только эту землю, но и твои руки, - прихожанин скрипнул подошвой ботинок, на пятках поворачиваясь к служителю, и почтительно склонил голову, а через несколько секунд признание сменилось укором. – Жаль видеть, как дары, посланные верующим, попадают в руки людям, ни разу не припадавшим к лику Спасительницы.
- Вера не может быть односторонней, - настоятель развёл руки, и храмовое одеяние жалобно заскрипело на его натруженных плечах. – Ровно как людям положено чтить Вечность, богине должно заботиться о существах, коих она одарила своей опекой.
- Вот только подопечные отвергли своего благодетеля. Установленный Вечностью порядок разрушен, наследие разграблено, а память о ней опорочена. Неужели эти вольные люди, подчиняющиеся только себе и живущие лишь для себя, не брезгуют подачками угнетавшей их некогда тирании?
Для хранителя тлеющих огней Вечности подобные упрёки были не в новинку. Чаще всего поток пренебрежения выливался на него с целью загасить итак едва теплые угольки, оставшиеся от горящей в людских сердцах веры. Сейчас же настоятель слышал обиду. Не на себя, и уж тем более не на богиню. Гость принёс с собой обиду на мир, сильно изменившийся за годы его существования, и это чувство уже долгое время отравляло естество, которое он когда-то вверил бесплотному образу.
- Человек в нужде не различает верований протянутой ему руки. Если несчастный умирает, ему без разницы, кто принесёт спасение: любимый человек или самый ненавистный враг; я, ты, или сама Вечность снизойдёт к нему. В этом и состоит примитивность людской натуры, что отнюдь не делает её хуже святых воплощений.
Солнце за окном пришло в движение и пурпурный свет витража ударил в лицо воинственному почитателю богини, заставив того сощуриться и упереться взглядом в пол. Он принял своё поражение. Продолжать тягаться в преданности идеалам бессмысленно, ведь пусть они и придерживаются одной веры, каждый взрастил из своей любви разные убеждения. В знак уважения к чужим, совершенно неблизким ему принципам, мужчина в плаще громко, с заботой к каждому своему слову, произнёс:
- Я рад, что у церкви всё ещё есть достойный хранитель.
- Мой отец был преданным служителем Вечности, ровно как и мой дед, а того наставлял мой прадед. Дальше, с твоего позволения, я эту цепочку продолжать не буду, - посмеиваясь сказал настоятель.
- Твой прадед говорил, что храм – это место, куда каждый приносит свою любовь.
- Он был тем ещё романтиком, - тихий смешок.
- Жаль, но я несу только неприятности.
- Да, отец предупреждал, а его – дед… дальше знаешь.
Мужчина резко повернулся к выходу. Полы плаща взметнулись вверх, как и пустой левый рукав. Святилище застыло в тягучем напряжении. Напоследок оглядев свой дом, настоятель тяжёлой звучной поступью побрёл к распахнутой двери. Окованные железом створки жалобно поскрипывали, предвещая свою печальную судьбу. Уже на пороге служителя окликнули:
- Тебе есть, где обосноваться?
- Добрые души приютят, - не раздумывая ответил изгоняемый.
- У нынешних людей не осталось уважения к посланникам Вечности, - беззлобно, пытаясь лишь напомнить о жестоких реалиях, сказал мужчина в плаще.
- Зато они помнят добро, - успокоил настоятель. – Самому-то помощь не нужна?
- Мне бы не помешала крепкая лошадь, но предположу, что теперь на здешней конюшне из живности можно найти лишь клопов.
- Да, конюшня уже лет сорок как в запустении, - подтвердил служитель, но, подумав пару секунд, добавил. – Спроси у последнего дома со стороны долины – их живность ещё не полностью подохла.
- Сомневаюсь, что хозяева захотят по собственной воле расстаться даже с самой захудалой кобылой, - он не сомневался, он был в этом уверен.
- Скажи, что их об этом просит блаженный из заброшенного храма. Я верю – они не откажут.
Паломник остался один пред взором богини. Плащ был его новой бронёй, его защитой от враждебного мира, но сейчас жёсткая ткань мешалась. Тело хотело скинуть эти оковы, столь неуместные в присутствии самой Вечности. Её печальный образ ввергал в стыд. Не в таком виде он хотел предстать перед богиней в их следующую встречу. Хотя, эта встреча в принципе не должна была состояться, так что поводов для вины итак хватало.
В храм просочился запах пороха и оружейной смазки. Он полз между скамеек, огибая растрескавшиеся ножки, крался к алтарю и расползался по помосту. Мужчина скривился, когда нос обожгло кощунственным для святого места смрадом. Ещё сильнее его лицо исказилось при виде тени, вытянутым пятном расплывающейся по дорожке бьющего с улицы света.
- Далеко же ты забрался. Не мог выбрать местечко с удобным подъездом для механических повозок? – сказал новоприбывший, ступая в обитель Вечности.
Подогнанная по фигуре военная форма сразу же выдавала род деятельности преследователя. Солдат был молод – на нежной, ещё не привыкшей к бритью коже щёк алели крошечные ранки от лезвия, а глаза пылали юношеской наглостью. Каждый шаг парня сопровождался скрежетом и скрипом металлических пряжек, заклёпок и молний.
- Правительственным воякам недостаёт сноровки, чтобы угнаться за калекой? – насмешливо поинтересовался однорукий.
- Подобные рассуждения оскорбительны для государства, так что мне придётся лично продемонстрировать тебе уровень подготовки военных Си
- Империя Сиен…
- Империя пала! – прервал чужие размышления солдат. – Уже полторы сотни лет как государство Сиен свободно от диктатуры имперской семьи.
- И чем же я неугодил свободному государству? – мужчина не сдвинулся с алтаря ни на шаг и терпеливо смотрел на приближающегося парня.
- Мы имеем все основания полагать, что беглый император намеревается поднять восстание, чтобы узурпировать власть в Сиене.
- Повторюсь, чем
- Раан
- Я покинул службу, причём задолго до последней войны, которую вы, по глупости или из издёвки, называете революцией. С тех пор император обо мне не вспоминал, а значит, и мне нет смысла заботиться о нём, - не скрывая обиды, сказал Раанэд.
- Меня не заботят ваши разногласия. Предан ты ему или нет, без разницы. Вместе со своими товарищами ты успел сделать своему хозяину подарок, который и по сей день делает его неприемлемой для государства фигурой.
Парень снял с плеча длинный, практически во весь его рост, обитый кожей чехол. Щёлкнув парой замков, он распахнул крышку и молниеносно извлёк из мягкой вельветовой подложки ружьё. Длинный ствол, не меньше двух локтей, нацелился на имперского ветерана. Солдат плотно упёр приклад в плечо, и не сводил дула с фигуры на помосте.
- Для маршала ты слишком уж молод, - отметил Раанэд.
Парень сжал челюсти, и на его молодом по-детски припухлом лице очертились скулы.
- Капитан, - поправил он свою цель. – Пока что капитан. Но думаю, после твоей ликвидации меня ждёт минимум звание генерала.
- Ох, значит правительство посчитало, что со мной справится один мальчика, который видел поле боя лишь во сне, - Раанэд изогнул губы в глумливой усмешке. – И как не сомневаться в разумности нынешних властей?
- Не успеет улыбка сползти с твоего лица, как храм оцепит штурмовой отряд, отобранный лично маршалом, но к этому моменту ты уже будешь мёртв, - заявил капитан, удерживая палец на спусковом крючке.
Выстрел. Угол мраморного жертвенника разлетелся в крошку, а Раанэд в одно мгновение оказался перед алтарём, укрывшись за начальным рядом скамей. Второй выстрел снёс деревянную спинку целиком и заставил цель отпрыгнуть в сторону. С одной из колонн, держащих неф, полетели куски камня и шпатлёвки. Затем посыпалось стекло, и через опустевшее окно хлынул поток свежего воздуха. Попавший в стену выстрел заставил храм содрогнуться. С потолка осыпалась пыль и труха от ветхих балок. Раанэд двигался как ветер – предсказуемый рывок, и когда пуля уже готова была ввинтиться в грудную клетку, ветеран скользяще увиливал, меняя направление и заставляя стрелка подбирать новый угол для выстрела. Капитан стойко выдерживал темп. Его руки мгновенно реагировали на вражеские манёвры и без лишних содроганий переводили прицел вслед за мишенью. Он почти привык к навязанным ему условиям игры. В движениях имперца уже получалось уловить закономерность. Логически она не складывалась в сколь-либо понятную формулу, но чутьё нашёптывало, куда вспорхнёт дичь. Парень заметил, радиус промаха сильно сузился – он уже в нескольких местах изодрал серый плащ, облекающий живого человека в образ призрака. Каждое нажатие на курок приближало капитана к завершению миссии. А затем всё изменилось.