Марк Майер – Осколки Вечности (страница 1)

Марк Майер

Осколки Вечности

Глава 1

Глава 1. Раанэд

Ещё не затихли раскаты битвы, а отважные воины склонились над телом умирающего императора. Не могли смотреть преданные слуги, как угасает вместе с владыкой наследие самой Вечности. Каждый был горазд отдать во спасение Империи всё, чем обладал, да не имел никто сил залечить раны монарха. Тогда пожертвовали все семеро по частичке себя, чтобы мог император и дальше вести народ за собой, прославляя милосердную богиню.

Расцвет империи Сиен. Хроника Вечности

Сит Зоал

3517-ый год от явления Вечности

1012-ый год Нового мира

Стоило палящему зною лишь немного сбавить обороты в преддверии осени, как улицы Гритгала заполонились плащами, нескладными потоками струящимися вдоль бараков и фабрик, соотношение которых неизменно вводило приезжих в ступор, ведь как может на одно производство приходится одна лачуга? Наиболее любопытные могли утолить свой интерес, вырвав из живого течения кого-то из местных и за пару монет – эти люди как никто другой понимают цену своего времени – узнав, что каждый рабочий неустанно трудится во благо сразу нескольких фабрик. Как только утихают плавильные котлы, через дорогу заводятся шлифовочные станки, а когда они замолкают, улицу заполняет едкая вонь из цехов по выпариванию селитры. Густой сизый смог расплывался по городу, запускал свои вёрткие щупальца в каждый переулок, просачивался через закрытые окна и двери, оседал на одежде, приучая жителей к просмолённым плащам, с которых удобно стирать прилипший слой промышленных выбросов. Вымыть грязь из организма было куда сложнее, поэтому большинство обитателей Гритгала кутались в шарфах и платках, чтобы вдыхать как можно меньше уличной пыли. Подобные меры не могли полностью защитить дыхательные пути от замешанных в воздухе токсинов, но за неимением альтернатив служили единственным средством борьбы со средой обитания, медленно отравляющей всё живое.

Один из серых плащей отделился от толпы. Точно отбившая от стада овечка он петлял по закоулкам, возвращался на тропу и сворачивал в противоположное направление. Витиеватый маршрут привел его к мосту, знаменующему конец города, по крайней мере его цивилизованную часть. Грузная арка переброшенная через реку была одним из немногих уцелевших до нынешних времён наследий империи. Плавные изгибы, неровность каменной кладки, частично сохранившиеся обелиски по обе стороны моста, всё это было чуждо сегодняшним ремесленникам, коим поручали быстро и с минимальными затратами возвести переправу, способную выдержать гружёные металлом повозки. Практичность не терпит искусства.

Пенящаяся, мутная от сливаемых фабричных отходов река, в чьих водах выживали только пиявки и лягушки, отсекала от Гритгала кусок дикой холмистой земли. Приручение изменчивых рельефов, чередующих логи и резкие горные подъёмы, было делом сложным, долгим и затратным, что и уберегло эту часть города от рук корпораций. Пока что уберегло. Плащ миновал мост и, пройдя по вытоптанной дороге лишь пару десятков метров, свернул в подлесок. Миновав несколько оврагов, он вышел на тропу. Вела она в малочисленное поселение, обосновавшееся на плато. Деревянные лачуги были как попало раскиданы вдоль вьющейся дорожки, и вокруг каждого жилища разрасталось хозяйство с клочками полей и загонами для скота. Земля не была огорожена, и понять, где заканчивается владения одной семьи и начинается участок другой, могли только владельцы, но территориальные споры здесь были редкостью. Такая гармония сложилась не столько благодаря дружелюбию здешних обитателей, сколько из-за отсутствия какой-либо выгоды, ведь земля с неохотой делилась своими дарами с людьми и драться за бесплодную почву никто не видел смысла. Каждая охапка пшеницы, каждый мешок картофеля и каждая корзина яблок добывалась тяжелейшим трудом и мольбами. С годами желающих выпрашивать у земли пропитание становилось всё меньше, и они перебирались в город, переадресовывая свои прошения к фабрикам, которые оказывались более сговорчивыми.

Плащ добрался до последних домов, упиравшихся в ступенчатый склон. Серые полы скользили по камням и плотной земле, пока человек резво преодолевал один подъём за другим. Дальше дорога была куда более щадящей. Тонкая как ручеёк тропа стелилась вдоль сочной травы, которую, казалось, совсем не беспокоило приближение осени, и чем выше, тем обильнее разрасталась зелень. На вершине холма растительность доходила практически до колен и только перед самим храмом природа почтительно уступала, не позволяя зарасти входу в святыню. По левую сторону, где перепады ландшафта были наименее выражены, искрился пруд. Обитали там лишь изумрудные вихлятки, но в таком количестве, что прозрачная вода издалека казалась ярко-зелёной из-за неустанно наворачивающих круги рыб. В тесноте их длинные чуть задранные на кончиках хвосты постоянно задевали соседей. С наступлением холодов их прыть поубавится, а чешуя из насыщенного травянистого оттенка станет ближе к жёлтому золоту, но пока они полны жизни и красок.

Из распахнутых дверей храма вышел мужчина. Его руки крепко прижимали к груди подол застиранной рубахи, сильно выпирающий из-за нагруженных туда фруктов. Чем ближе мужчина притягивал к себе ткань, тем с большим усердием гладкие красные плоды пытались выскользнуть из его объятий. Такие же фрукты свисали с деревьев, полукругом обходивших храм. Ещё не собранный урожай отличался по цвету от жмущихся в подоле фруктов. Зрелые гуттавии окрашивались в насыщенный багровый оттенок, а оставшимся в прихрамовом саду требовалось ещё недели две, чтобы алая кожура потемнела, а бледно-розовая волокнистая мякоть стала достаточно податливой и сладкой.

Нагруженный гуттавиями мужчина с опаской глянул на серый плащ. Несколько секунд оба стояли неподвижно, а затем плащ отшагнул в сторону. Один из фруктов не выдержал усилившегося давления и выскользнул из рубахи. Мужчина проигнорировал свою потерю. Он не сводил взгляда с нехарактерного для здешних краёв облачения, и, даже решившись продолжить путь, настороженно косился на горожанина. Плащ сдвинулся с места лишь когда обеспокоенный мужчина спустился с холма и затерялся за лачугами. Подойдя к откатившейся в траву гуттавии, человек склонился над соблазнительно поблёскивающим на солнце фруктом и бережно поднял его. Большой палец огладил кожицу, наслаждаясь её атласной гладкостью. Человек поднёс плод ближе к лицу и глубоко вдохнул сладостный аромат. Губы дрогнули в улыбке.

Тяжёлый кожаный ботинок ступил на дощатый пол храма, заполнив пустой зал эхом. Каждый шаг отдавался дрожью в святых стенах, что давно отвыкли от силы и величия своей паствы. Рассохшиеся ряды скамей сменили своё предназначение. Больше от них не требовалось выдерживать толпы прихожан, отдавливающих себе в тесноте бёдра, держащих на коленях детей, путь тем уже и неловко ютиться на родительских ногах, всё лишь бы вместиться на утреннюю мессу. Теперь же скамьи должны были выстоять лишь под весом мокрой тряпки, стирающей с них пыль и воспоминания о былой востребованности.

- Надо же, солнце едва взошло на небосвод, а ко мне явился уже второй прихожанин, - мягкий низкий голос заструился по храму, заполняя собой всю тоскливую пустоту этого места.

Из бокового нефа показался обладатель голоса. Слишком статный, чтобы сойти за молодого, но и слишком напитанный жизненными силами, чтобы называться стариком. От улыбки его загорелое лоснящееся лицо покрылось морщинами, уходящими в куцую седую бородку. Чёрная туника плотно обхватывала крепкие плечи и рельефные натруженные руки, которые могли бы одинаково ловко управиться и с мотыгой, и с мечом, но сейчас эти грубые обветренные ладони сжимали свисающую с шейной цепочки нежно-лиловую подвеску. Вытянутый как слеза камень не мог похвастаться мастерской огранкой – грубо обтёсанный и не менее грубо отшлифованный, и всё же украшение обладало непринуждённым рутинным шармом, позволяющим распознать красоту в вещах, не стремящихся притягивать к себе взгляды.

- И всё же отвык я от такого обилия посетителей, - настоятель храма приглушённо засмеялся. – Напрасно говорят, что каждый новый день всё дальше уводит людей от веры, заменяет им молитвы на скрежет шестерёнок и подначивает вместо подношений богине отдавать всё своё золото ушлым торгашам в обмен на груду жестянок равнозначного веса.

Плащ миновал скамьи и приблизился к залитому светом алтарю. Из широкого, уходящего под самый потолок окна, на свою паству взирала сама Вечность. Сотни цветных стёклышек складывались в витраж, любовно воссоздающий богиню в тот виде, какой её описывают священные тексты – могущественная, сострадательная и отчуждённая. Образ Вечности был так близок и осязаем, что каждый взглянувший мог почувствовать благословение, озаряющее его нутро, но даже припав к витражу всем телом, осыпав его поцелуями и слезами, ни одному из живых существ не удастся приблизится к той силе, что наблюдает за ними свысока. Печально опущенная голова, сложенные на животе руки и гордо расправленные плечи, взвалившие на себя ответственность за всё сущее. Фигуру обрамляли фрагменты розового, фиолетового стекла, а также всё разнообразие палитры между этими цветами. Так сияла Вечность. Источаемая богиней сила укутывала всё лиловой вуалью. Свет, который направлял, исцелял и карал.