Марк Ланге – Ты тоже так делаешь (страница 9)
— Да.
— Заключённые строятся в пять шеренг по десять человек. Считать начинаешь с левого края. Первая шеренга — раз, два, три. Не торопись. Лучше медленно и правильно, чем быстро и с ошибкой. Ошибёшься — пересчитываешь с начала. Я буду стоять рядом, пока не привыкнешь.
Ирма кивнула. Фрау Ш. посмотрела на неё, достала сигарету, прикурила, выпустила дым в потолок.
— Вопросы?
— Нет.
— Посмотрим.
Первая утренняя перекличка была через два часа. Ирма стояла на плацу блока А, в руках — список на сорок семь фамилий. Заключённые — женщины в полосатых робах, с бритыми головами, с серыми лицами — выстроились в пять шеренг. Кто-то стоял ровно, кто-то шатался, кто-то смотрел в землю. Фрау Ш. стояла рядом, курила, не глядя на Ирму. Ирма начала считать. Первая шеренга — десять человек. Вторая — десять. Третья — десять. На четвёртой сбилась — девять или десять, она не помнила. Начала сначала. Солнце уже пекло, на лбу выступил пот, список в руках дрожал.
— Медленнее, — сказала фрау Ш., не поворачивая головы. — Не спеши. Они никуда не денутся.
Ирма выдохнула, начала заново. Первая шеренга — десять. Вторая — десять. Третья — десять. Четвёртая — десять. Пятая — семь. Всего — сорок семь. Она сверилась со списком — сорок семь. Правильно.
— Хорошо, — сказала фрау Ш. — Запомни это ощущение. Завтра будешь считать сама.
Ирма пошла в конец строя, встала за спинами заключённых. Кто-то кашлял — сухо, надрывно, долго. Ирма не обернулась.
После переклички — завтрак. Заключённые получили по миске жидкого супа и по куску хлеба. Ирма стояла у дверей столовой, смотрела, как они едят — быстро, жадно, не поднимая головы. Фрау Ш. курила рядом, выпуская дым в сторону, чтобы он не летел в лицо Ирме.
— Они все одинаковые, — сказала она. — Ты для них не человек. Ты — форма. Ты — власть. Они будут смотреть в пол, когда ты проходишь. Они будут молчать, когда ты говоришь. Если кто-то поднимет голову — это вызов. Если кто-то заговорит — это бунт. Не позволяй.
Ирма смотрела на женщин, на их бритые головы, на их руки, которые дрожали, когда они подносили ложку ко рту.
— Поняла?
— Да.
В шесть тридцать — колонна на завод. Заключённые строятся по три в ряд, руки по швам, глаза в пол. Ирма идёт сбоку, фрау Ш. — с другой стороны. Колонна движется медленно, шаркая деревянными башмаками по бетонной дорожке. Пыль поднимается из-под ног, оседает на робах, на лицах. Ирма смотрит прямо перед собой, старается не смотреть на женщин, но краем глаза видит их спины, их бритые затылки, их руки, висящие вдоль туловища, как плети.
Завод — длинное кирпичное здание с зарешеченными окнами. Внутри шумят швейные машины, пахнет тканью и машинным маслом. Заключённые заходят внутрь, охрана запирает дверь. Ирма остаётся у ворот. Фрау Ш. уходит курить в тень — там, где стоит скамейка и железная бочка, набитая окурками. Ирма стоит одна. Солнце печёт, форма жёсткая, воротник трёт шею, ботинки жмут в подъёме. Смотрит на забор, на вышки, на часовых, на проволоку. Птиц нет. Только ветер гоняет пыль по бетону. Она думает — нет, не думает: она стоит и ждёт. Через два часа — перерыв. Заключённых выводят во двор, они садятся на бетон, едят хлеб, который взяли с собой. Ирма стоит у дверей, смотрит. Одна из заключённых — молодая, с большими глазами — поднимает голову, смотрит на Ирму. Ирма смотрит в ответ. Девушка не отводит глаза. Секунда, две, три. Ирма чувствует, как что-то поднимается внутри — не гнев, не страх, не жалость. Просто пустота. Фрау Ш. подходит, встаёт рядом.
— Не смотри им в глаза, — говорит она, не повышая голоса. — Они этого не заслужили.
Ирма отводит взгляд. Заключённая опускает голову. Колонна уходит обратно в цех.
Обеденный перерыв — в столовой для персонала. Длинные столы, железные миски, суп с капустой и картошкой, хлеб, маргарин. Ирма сидит в углу, ест, смотрит в стену. Фрау Ш. садится напротив, кладёт на стол палку — короткую, чёрную, резиновую, с ремешком на конце.
— Это твой инструмент, — говорит она. — Палка. Всегда носи с собой. На поясе, в руке — неважно. Главное — чтобы была под рукой.
Ирма смотрит на палку, не трогает.
— Бить в лицо нельзя — следы остаются. По животу и по почкам — можно. Палкой — по плечам, по спине, по рукам. Ногой — если упала. Но сначала предупреди: «Встать». Если не встала — бей. Если не идёт — бей. Если смотрит — бей. Иначе они сядут тебе на голову.
Фрау Ш. берёт палку, взвешивает на ладони, бросает на стол.
— Собаку тебе дадут через несколько дней. Овчарку, молодую. Будешь кормить сама, выгуливать, разговаривать с ней. Через месяц она будет слушаться только тебя. Собаку не забивай. Она нужна тебе как инструмент страха. Они боятся собак больше, чем палки.
Ирма кивает. Фрау Ш. закуривает, выпускает дым в потолок.
— Есть вопросы?
— Нет.
— Тогда ешь. После обеда — снова завод. У тебя есть час.
После обеда — снова завод. Ирма снова стоит у ворот, смотрит на забор, на вышки, на проволоку. Внутри шумят швейные машины, кто-то кашляет — тот же сухой, надрывный кашель. Ирма закрывает глаза, открывает. Четыре часа тянутся медленно, как четыре года.
К вечеру — возвращение. Колонна идёт обратно, шаркая башмаками, и пыль снова поднимается из-под ног. Ирма идёт сбоку, считает про себя шаги. Тысяча двести от завода до лагеря. Она проверила. Вечерняя перекличка — без ошибок. Сорок семь, все на месте. Ужин — суп, хлеб, маргарин. Ирма ест, не чувствуя вкуса. Потом — отбой. Она сидит на койке, смотрит в окно, на прожектор, на часового, на проволоку. Эльза спит, свесив руку с верхней койки. Герта лежит на спине, смотрит в потолок. Лизелотты нет — она дежурит. Ирма ложится, закрывает глаза. Не спит. Считает удары сердца. Раз, два, три. До двадцати досчитывает, до тридцати, до сорока. Потом сбивается.
5
Через несколько дней ей дали собаку. Овчарку, молодую, с большими лапами и длинными ушами, которые она ещё не научилась держать — одно постоянно падало, другое торчало вверх. Ветеринар сказал, что одно так и останется. Навсегда. Звали её Кара. Её привели на поводке — старом, потёртом, с чужого плеча. Проводник, молодой солдат, отдал поводок Ирме и сказал: «Осторожно. Она молодая. Кусается». Потом ушёл. Ирма осталась одна — с собакой, с поводком, с этим тёплым, тяжёлым, дышащим существом, которое смотрело на неё и не знало, кто она. Как и она не знала, кто оно. Они стояли друг против друга — женщина и собака — и не двигались. Потом Кара наклонила голову. Потом лизнула руку. И это было всё. С этого началось. Ирма взяла поводок — кожаный, жёсткий, с медной пряжкой. Собака посмотрела на неё, наклонила голову, потом лизнула руку. Язык был тёплым, шершавым. Ирма не убрала руку. Она стояла, смотрела на собаку, и собака смотрела на неё. Фрау Ш. курила рядом.
— Корми два раза в день. Выгуливай перед сном. Говори с ней. Она должна знать твой голос. Через месяц будет работать как надо.
Ирма повела собаку к блоку А. Кара шла рядом, поводок свободно свисал. У ворот блока она остановилась, понюхала землю, подняла голову, залаяла — громко, звонко, по-щенячьи. Заключённые, которые стояли на плацу, вздрогнули. Кто-то отступил на шаг. Ирма дёрнула поводок.
— Тихо.
Собака замолчала, села, посмотрела на неё.
— Хорошая девочка, — сказала Ирма.
Она не знала, почему сказала это. Слова вышли сами.
Вечером она взяла Кару на выгул — за бараками, где был пустырь, поросший лебедой, и узкая тропинка вдоль забора. Тропинка вела к старой берёзе, под которой лежали несколько камней. Ирма села на камень. Собака легла у ног, положила морду на лапы. Поводок свисал свободно. Ирма смотрела на забор, на проволоку за ним, на вышки. Кара смотрела на неё.
— Рядом, — сказала Ирма.
Собака не двинулась. Она и так лежала рядом.
— Рядом, — повторила Ирма, и голос её прозвучал странно — тихо, не так, как на плацу, не так, как с заключёнными. Она не знала, зачем говорит. Просто говорила. — Рядом. Сидеть. Лежать. Тихо.
Собака смотрела на неё, чуть наклонив голову. Потом зевнула, положила морду на бок и закрыла глаза. Ирма замолчала. Она сидела на камне, смотрела на тёмное небо, и не думала ни о чём. В первый раз за несколько дней — не думала. Просто сидела. Рядом с ней дышала собака. Тихо, ровно, тепло. Это было всё, что было. Она не знала, почему эти слова — «рядом», «сидеть», «тихо» — выходят из неё так легко. Как будто она говорила их всю жизнь. Как будто они были всегда. Может быть, потому что они ничего не требовали. Может быть, потому что они были простыми. Может быть, потому что собака слушала. Не как люди. Не как заключённые. Не как фрау Ш. Просто — слушала. И ждала. И это было всё, что нужно.
В комнате было темно. Эльза уже спала, Герта лежала на спине с открытыми глазами, Лизелотты не было — она дежурила. Ирма ввела собаку. Кара остановилась на пороге, посмотрела на койки, на людей, на окно. Потом вошла, обошла комнату, обнюхала углы. Вернулась к койке Ирмы, легла у изголовья, свернулась калачиком. Ирма легла. Собака дышала рядом — тепло, ровно, близко. Это было другое тепло. Не то, что на плацу. Не то, что в столовой. Не то, что в деревне. Это было тепло, которое ничего не требовало. Ирма лежала с открытыми глазами и слушала. Прожектор шарил по проволоке — свет, темнота, свет, темнота. Из женского лагеря доносился плач — тихий, протяжный. Ирма слышала его, но теперь он не был один. Рядом с ней дышала собака. Она положила руку на пол — ладонью вниз. Кара лизнула её. Один раз. Коротко. Ирма не убрала руку.