Марк Ланге – Ты тоже так делаешь (страница 11)
— Быстрее.
Заключённая подняла голову, посмотрела на неё. Долго, пристально, как в первый раз. В её глазах было что-то — не страх, не ненависть, не просьба. Ирма смотрела в ответ. Рука сама потянулась к поясу, достала палку. Палка легла в ладонь, привычно, удобно. Ирма замахнулась — медленно, как во сне, — и ударила. Палка пришлась по плечу, звук был глухим, мягким. Заключённая охнула, пошатнулась, упала в пыль. Встала быстро, почти сразу. Пошла быстрее, догнала колонну. Собака не залаяла. Она шла рядом, ровно, как будто ничего не случилось. Ирма шла сзади, смотрела на свою руку. Рука не дрожала. Палка висела на поясе. Колонна дошла до завода. Заключённые зашли внутрь. Ирма осталась у ворот, ждала. Внутри шумели швейные машины. Смотрела на свою руку — на пластырь, который пожелтел и отклеился по краям, на потрескавшуюся кожу, на грязь под ногтями. Рука была её. Она сжала её в кулак, разжала. Потом убрала в карман.
В комнате она села на койку. Кара подошла, положила морду на колени. Ирма смотрела на свои руки. Правая рука держала палку. Палка была холодная. Ирма положила её на стол. Потом посмотрела на Кару. Собака смотрела на неё. Ирма протянула руку, погладила её по голове, по ушам.
— Хорошая девочка, — сказала она.
И в этом было что-то, чего она не могла назвать. Не тепло. Не нежность. Просто — рядом. Кто-то дышит. Кто-то смотрит. Кто-то не отводит глаз. И это было всё, что у неё осталось.
Вечером — поверка, ужин, отбой. Ирма сидела на койке, смотрела в окно. Эльза что-то говорила, смеялась, Ирма не слышала. Герта молчала. Лизелотта смотрела в стену. Кто-то постучал в дверь.
— Грезе, к фрау К.
Ирма встала, поправила форму, пошла. Фрау К. сидела за столом, курила, смотрела на карту лагеря на стене. Не обернулась.
— Грезе. Фрау Ш. доложила о тебе. Хорошая работа. Продолжай в том же духе.
— Спасибо, — сказала Ирма. Она не знала, что ещё сказать.
— Иди.
Она вернулась в комнату, легла. За окном — прожектор, вышка, часовой. Из женского лагеря — тишина. Или не тишина: кто-то плакал, но она уже не различала. Плач был таким же далёким, как шум машин на заводе, как шаги колонны, как её собственное дыхание. Она закрыла глаза. Сосчитала до двадцати. Потом до тридцати. Потом сбилась, не стала начинать сначала. Повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Кара спала на полу, положив морду на лапы, и во сне шевелила ушами. Ирма смотрела на неё, потом закрыла глаза. Уснула.
6
Ты хочешь увидеть её без формы? Я покажу.
Она стоит перед маленьким зеркалом в комнате для персонала — комната на четверых, койки двухъярусные, железные, серые одеяла, подушки без наволочек. Соседки уже ушли — кто на дежурство, кто в столовую, кто в город, — и Ирма осталась одна. Форма висит на спинке стула: серая куртка, серая юбка, чёрный галстук, сапоги, начищенные до зеркального блеска. Сама она — в белой комбинации, тонкой, почти прозрачной, с кружевом по краям; купила в лагерной лавке за несколько марок — дешёвое, но красивое. Спина прямая, плечи расправлены. Шрамы на левом бедре — тонкие, белесые, как трещины на старой посуде. Волосы распущены — длинные, светлые, мягкие, они падают на плечи, на спину, почти до пояса; она расчёсывает их, проводя щёткой раз за разом, и смотрит на себя в зеркало. Потом закалывает — шпильки, одна за другой, аккуратно, тщательно, это занимает пятнадцать минут. Надевает комбинацию, потом юбку — плотную, шерстяную, длиной до колен, — потом куртку — жёсткую, накрахмаленную, с пуговицами, которые застёгиваются туго, — потом галстук, потом сапоги. Поправляет пилотку. Подходит к зеркалу. Смотрит.
Фрау К. вызвала её в кабинет в начале марта, курила, смотрела на карту лагеря на стене.
— Биркенау. Нужны толковые надзирательницы. Поедешь завтра.
Ирма кивнула. Не спросила, сколько, не спросила, надолго. Взяла предписание, сложила, положила в карман. Вечером она сидела на койке, смотрела, как Кара спит на полу, положив морду на лапы, и собирала вещи — чемодан был тот же, старый, перетянутый верёвкой, фотография матери под подушку, бельё в тумбочку, расчёску туда же. Кара подняла голову, посмотрела на неё, лизнула руку; Ирма не убрала руку.
Поезд шёл всю ночь. Вагон был старым, с деревянными скамьями и окнами, которые не открывались; душно, пахло потом и углём, и кто-то из женщин — Ирма не запомнила, кто — открыла окно, несмотря на холод, и в лицо ударил ветер, сырой, промозглый, с запахом приближающейся весны, который смешивался с вонью вагона и делал её ещё более невыносимой. Ирма сидела у окна, смотрела в темноту. За стеклом мелькали станции — редкие огни, будки стрелочников, силуэты зданий, — и провода, которые то поднимались, то опускались. Кара лежала у ног, положив голову на ботинок, и спала; иногда вздрагивала во сне, скулила тонко, жалобно, и Ирма протягивала руку, гладила её по голове, по ушам — одно стояло, другое падало, так и не встало, — и скулёж прекращался.
В вагоне были другие надзирательницы — человек десять, все в серой форме, все с пилотками, все с одинаковыми лицами, на которых ничего не было написано. Ирма не знала их, они не знали её. Никто не разговаривал. Ирма смотрела на них и не запоминала лиц. Все они были одинаковыми — серые куртки, пилотки, сапоги. Как будто их не было. Как будто они были частью вагона — скамейками, окнами, потолком. Она не знала, куда они едут. Не знала, зачем. Не знала, будет ли кто-то из них рядом через месяц. Через год. Никогда. Она просто смотрела в окно. И ждала. Чего — она не знала. Может быть, того, что за окном. Может быть, того, что будет потом. Может быть, ничего. Только одна — высокая, с короткими тёмными волосами и громким голосом — села напротив, закурила, выпустила дым в потолок.
— Ну что, Грезе, снова вместе.
Она засмеялась — смех был невесёлым.
— Я же говорила. Будешь.
Ирма не ответила. Грета говорила много, быстро, перескакивая с темы на тему — про еду, про собак, про эсэсовцев, — но Ирма почти не слушала; она смотрела в окно, где уже начинало светать, и небо становилось серым, потом розовым, потом снова серым. Когда вдали показались трубы — высокие, кирпичные, из которых валил дым, густой, чёрный, не похожий на дым из печных труб, которые она видела в детстве, когда отец топил печь и дым поднимался вверх, белый, почти прозрачный, — Ирма смотрела на этот дым и не знала, что он значит; она просто отметила, что дыма много, что пахнет он не так, как обычно, и что Кара забеспокоилась, заскулила, прижалась к ноге. Она смотрела на этот дым долго. Он поднимался ровно, спокойно, как будто делал это всегда. Как будто это было обычное дело. Как будто там, внутри, ничего не происходило. Просто — дым. Просто — трубы. Просто — небо, серое, низкое, в которое этот дым уходил и не возвращался. Ирма смотрела и не понимала. Но что-то внутри неё — не в голове, глубже, где-то под рёбрами, — сжалось. Как будто тело знало то, чего не знал разум. Как будто тело уже было здесь. Раньше. Всегда.
Станция называлась «Аушвиц». Платформа была бетонной, с железным навесом, за которым виднелись бараки — серые, низкие, с маленькими окнами, — и вышки, и проволока, и часовые с винтовками. Ирма вышла из вагона, огляделась. Кара выскочила следом, села, подняла голову, понюхала воздух и заскулила — громко, настойчиво, страшно. Ирма дёрнула поводок.
— Тихо.
Собака замолчала, но продолжала дрожать, прижимаясь к ноге. Грета вышла следом, закурила.
— Ну что, чувствуешь?
— Да.
— Это только начало.
Грета выпустила дым в сторону, чтобы не летел в лицо.
На платформе их встречала старшая надзирательница — фрау Д. Сухая, с острыми плечами, с лицом, которое ничего не выражало. Она посмотрела на Ирму, на её чемодан, на собаку, на Грету.
— Грезе? Ирма Грезе?
— Да.
— Следуйте за мной. Остальные — тоже.
Повела их к казармам для персонала. Дорога была длинной — мимо бараков, мимо плаца, мимо проволоки, под напряжением которой воздух дрожал и потрескивал. Ирма шла, смотрела по сторонам, старалась запомнить дорогу, но бараков было слишком много, вышки тянулись до самого горизонта. Бараки были серыми, низкими, с маленькими окнами. Но заключённые, которые попадались навстречу, были другими: тоньше, бледнее, глаза — глубже, пустее. Некоторые шли, шатаясь, опираясь друг на друга. Некоторые сидели на земле, не двигаясь, глядя в одну точку. Некоторые лежали прямо на дорожках — никто не обращал на них внимания. Ни надзирательницы, ни часовые, ни другие заключённые. Ирма смотрела на них и думала — нет, не думала: она шла и смотрела.
В казарме для персонала было чисто. Пахло хлоркой и мастикой для пола. Ирме выделили комнату на четверых, койку у окна — как в Равенсбрюке. На двух других койках уже лежали вещи — чьи-то, чужие. Ирма поставила чемодан, развязала верёвку, достала вещи: три смены белья, расчёску, фотографию матери. Фотографию положила на тумбочку, потом подумала и спрятала под подушку — как там, в Равенсбрюке. Бельё сложила в тумбочку, расчёску — туда же. Кара легла на пол, положила морду на лапы и смотрела на дверь, не отрываясь.
— Что, чуешь? — спросила Ирма.
Собака заскулила — тихо, почти беззвучно.
— Тихо.
Кара замолчала.
Утром — построение. Фрау Д. стояла перед строем, курила, смотрела на список. В руках — папка. Голос — резкий, как удар хлыста.