Марк Ланге – Ты тоже так делаешь (страница 8)

Ворота были открыты. На входе стоял часовой — молодой, скучающий, с автоматом на плече. Он посмотрел на Ирму, на её чемодан, на её одежду — старое пальто, стоптанные ботинки.

— Документы.

Ирма достала из кармана предписание — сложенный вчетверо лист, который она носила с собой уже две недели. Он успел выцвести на солнце и истрепаться по краям. Часовой взял, прочитал, вернул.

— Проходи.

Вошла. За воротами — бетонная дорожка, чистая, подметённая. Слева — казармы для персонала: два длинных здания из серого кирпича, с плоскими крышами и узкими окнами. Справа — плац, пустой, утрамбованный. Прямо — ещё одни ворота, за ними женский лагерь. Ирма пошла налево.

Внутри казармы было прохладно. Пахло мастикой для пола и хлоркой. Коридор длинный, с голыми стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет. Пол бетонный, скрипучий под ногами. Она нашла комнату с табличкой «Регистрация персонала». Дверь была открыта. За столом сидела женщина лет сорока — сухая, с лицом, которое ничего не выражало. На стене — портрет Гитлера и карта лагеря.

— Фамилия?

— Грезе.

— Имя?

— Ирма.

— Год рождения?

— Двадцать третий.

— Место рождения?

— Врехен.

— Образование?

— Восемь классов.

— Опыт работы?

— Помощница медсестры в санатории СС Хоэнлихен. Молочный завод.

Женщина писала, не поднимая головы. Потом подняла, посмотрела равнодушно.

— Комната двадцать три, третий этаж, третья дверь направо. Ключ у хозяйственника. Форму получите там же. Ужин в восемь. Вечерняя поверка в двадцать один. Построение завтра в шесть. Опоздаете — вычтут из зарплаты.

Ирма взяла ключ — железный, с номером на бирке, — вышла.

Хозяйственник сидел в подвале, в маленькой комнате с низким потолком, где пахло сыростью и машинным маслом. Старый, с седыми усами и мутными глазами. Он молча достал из шкафа одежду — серую юбку, серую куртку, пилотку, чёрные ботинки, чёрный галстук — и положил на прилавок.

— Примеряй.

Ирма взяла юбку — плотную, шерстяную, длиной до колен. Куртку — жёсткую, накрахмаленную, с пуговицами, которые застёгивались туго. Ботинки — тяжёлые, с толстой подошвой. Всё пахло новой тканью и химией — может быть, средством от моли. Она не примеряла. Сложила в стопку, прижала к груди, пошла наверх.

Комната была на третьем этаже, в конце коридора. Койки — двухъярусные, железные, с серыми одеялами и подушками без наволочек. Окно выходило на плац. Ирма выбрала нижнюю койку у окна. Поставила чемодан, развязала верёвку, достала вещи — три смены белья, расчёску, фотографию матери. Фотографию положила на тумбочку, потом подумала и спрятала под подушку. Бельё сложила в тумбочку, расчёску — туда же. Села на койку, посмотрела в окно. На плацу было пусто — только ветер гонял пыль.

В дверь заглянула девушка — высокая, с короткими светлыми волосами, громкая, говорливая, с большим кожаным чемоданом.

— Свободно?

Ирма кивнула.

Девушка бросила чемодан на верхнюю койку, начала разбирать вещи, доставая платья, полотенца, мыло в красивой коробке.

— Эльза. Из Берлина. А ты?

— Ирма. Из Врехена.

— Это где?

— В Мекленбурге.

— Далеко.

Эльза повесила платье на крючок — яркое, с цветами, какое не носят в лагере.

— Первый раз здесь?

— Да.

— Я тоже. Говорят, платят хорошо. Сто восемьдесят пять марок. Плюс форма, плюс жильё. Это больше, чем в конторе, где я работала. А ты кем была?

— Помощницей медсестры. Потом на заводе.

— На заводе? Это тяжело. Я в конторе сидела, бумажки перекладывала. Скука, зато чисто.

Эльза болтала, перекладывая вещи с места на место, и её голос заполнял комнату. Ирма не отвечала. Потом пришли ещё две — Герта из Баварии, молчаливая, с толстыми косами и руками, которые вечно были в движении, и Лизелотта, самая старшая, уже работавшая в лагере несколько месяцев. Лизелотта была маленькой, плотной, с жёсткими глазами и тонкими губами. Она не улыбалась.

— Правила. Не опаздывать. Не болтать с заключёнными. Не брать у них ничего. Не жаловаться. Нарушителей увольняют без выходного пособия. — Она помолчала. — И не лезьте не в свои дела. Здесь каждый сам за себя. Вопросы?

Эльза покачала головой. Герта молчала. Ирма тоже.

Лизелотта развернулась и вышла. В коридоре стало тихо.

В восемь — ужин. Столовая была большой, с длинными столами и железными мисками. С потолка свисали голые лампочки, горели тусклым жёлтым светом. Женщины сидели группами — кто-то смеялся, кто-то тихо ел, кто-то смотрел в стену. Ирма села в углу, положила перед собой миску, взяла ложку. Суп был жидким, тёплым, пах капустой и чем-то ещё, чего она не могла определить. Хлеб — серый, сухой, с трещинами на корке. Маргарин — жёлтый, скользкий. Она ела, не чувствуя вкуса. Эльза сидела через два стола от неё, болтала с какой-то женщиной и смеялась — громко, заливисто. Герта сидела одна, жевала молча, запивая водой из кружки. Лизелотта ходила между столами, смотрела по сторонам, как будто проверяла, все ли на месте. Ирма доела, вытерла миску хлебом, положила ложку. Пошла в комнату, легла на койку, не раздеваясь. За окном темнело, вышки зажгли прожекторы, свет скользил по проволоке, по крышам бараков, по пустой земле. Было тихо — так тихо, что слышно было, как где-то скрипит дверь.

В двадцать один — вечерняя поверка. Все надзирательницы строились на плацу, фрау К. пересчитывала их, сверялась со списком. Ирма стояла в третьем ряду, смотрела прямо перед собой. Прожекторы освещали плац жёлтым светом, тени падали на бетон чёткими чёрными пятнами. Фрау К. прошла вдоль строя, остановилась напротив Ирмы, посмотрела на неё, поставила галочку. Пошла дальше. Ирма почувствовала этот взгляд — короткий, цепкий, как будто фрау К. запоминала её. Не лицо. Не имя. Что-то другое. Что-то, что она искала в каждой новой надзирательнице. Ирма не знала, что именно. Но почувствовала. И выпрямилась — сама не зная почему. Как выпрямлялась всегда, когда на неё смотрели. Даже когда не хотела. Поверка заняла пять минут. Потом — отбой. Ирма вернулась в комнату, разделась, повесила форму на спинку кровати. Соседки уже ложились. Эльза что-то бормотала, стягивая ботинки. Герта молча залезла на верхнюю койку. Лизелотта сидела на своей кровати, смотрела в стену. Ирма легла, натянула одеяло. Соседки дышали — каждая по-своему. Эльза — глубоко, ровно, как спят люди, которые не знают, что такое бессонница. Герта — тихо, почти беззвучно, как будто боялась, что её услышат. Лизелотта — коротко, сухо, как будто и во сне продолжала считать. Шесть разных дыханий. Шесть разных ритмов. Ни одного знакомого. Ирма лежала и слушала их — не потому что хотела. Просто слушала. Как слушала когда-то дыхание матери за стеной. Как будет слушать дыхание Греты в пустеющем блоке. Как будет слушать тишину рядом с собой, когда Греты не станет. Прожектор за окном шарил по проволоке — свет, темнота, свет, темнота. Часовой на вышке стоял неподвижно. Из женского лагеря, откуда-то издалека, донёсся звук — не крик, не песня, а всхлип. Тихо, в подушку, так, чтобы не слышали, но в тишине ночи слышно всё. Ирма слышала. Лежала с закрытыми глазами. Не спалось.

Утром — построение в шесть. Она встала в пять, умылась холодной водой в общем умывальнике — узкой комнате с ржавыми кранами и мокрым полом, — оделась, вышла на плац. Форма была жёсткой, воротник тёр шею, ботинки жали. Она застегнула куртку на все пуговицы, поправила пилотку и встала в строй. Женщин было человек пятьдесят — все в серой форме, все с пилотками, все с одинаковыми лицами, на которых ничего не было написано. Солнце только вставало, тени падали длинными полосами. Вдалеке, за второй полосой проволоки, виднелись бараки женского лагеря — серые, низкие, с маленькими окнами. Старшая надзирательница, фрау К., вышла перед строем — высокая, широкоплечая, с голосом, который перекрывал весь плац. В руках — папка.

— Блоки А, Б, В, Г, Д. Каждая получает закреплённый блок. Перемещение по лагерю — только в составе дежурной смены. Самовольное оставление поста — увольнение и передача в гестапо. Вопросы?

Тишина.

— Грезе. Блок А.

Блок А был самым дальним, почти у самой проволоки, туда вела бетонная дорожка, обсаженная чахлыми кустами, которые никто не поливал. Старшая надзирательница блока А, фрау Ш., ждала её у входа в барак — маленькая, коренастая, с руками, которые она держала в карманах серой куртки. Ей было лет сорок, лицо обветренное, с глубокими морщинами вокруг рта, пальцы жёлтые от никотина, голос хриплый, как будто она курила всю жизнь, не переставая. Она посмотрела на Ирму с ног до головы, ничего не сказала, развернулась и пошла внутрь барака. Ирма за ней.

Внутри было темно и тесно, пахло сыростью и чем-то кислым. Фрау Ш. остановилась у первой секции нар, достала из кармана блокнот, открыла.

— Утром — подъём в пять. В пять тридцать — построение на плацу. Перекличка. Считаешь вслух, чтобы все слышали. Потом — завтрак. В шесть тридцать — колонна на завод. Семь часов работы. Обед — полчаса. Ещё четыре часа работы. В семнадцать — возвращение. Ужин. Вечерняя перекличка. Отбой в двадцать один.

Она говорила быстро, сухо, не глядя на Ирму, как будто читала инструкцию, которую знала наизусть.

— Если кто-то заболел — докладываешь мне. Если кто-то умер — докладываешь мне. Если кто-то сбежал — докладываешь мне, но сначала звонишь в охрану. Поняла?