Марк Ланге – Lievens. Возвращённый (страница 3)

— Научи меня, — потребовал он однажды у отца.

Отец поднял бровь.

— Ты и так умеешь.

— Не так. — Ян указал на отцовский рисунок. — Я хочу рисовать, как ты. Чтобы линии были ровными. Чтобы узор повторялся. Чтобы красиво.

Отец отложил уголь, вытер пальцы о фартук и долго смотрел на сына — думал. Ян уже научился различать отцовские лица: вот это, с прищуром и сжатыми губами, означало, что отец подбирает слова — не самые простые, но самые верные.

— Красиво — это когда заказчик доволен. Когда платят. Когда зовут снова. Узор должен быть красивым. А то, что делаешь ты... — он кивнул на обрывок холста, где накануне вечером Ян нарисовал ворону, сидящую на столбе у канала, — это не красиво. Это другое.

— Какое? — Ему было шесть, и он ещё верил, что у всего есть название.

Отец вздохнул.

— Не знаю. Но ворона твоя — она как голодная. Смотреть на неё хочется. А на мой узор смотреть не хочется — на него просто приятно глядеть, и всё. Понимаешь разницу?

Ян не понимал, но кивнул — он уже тогда знал: если кивнуть, взрослые оставляют тебя в покое и не требуют объяснений.

Ворона действительно была как голодная. Ян нарисовал её после того, как увидел у канала: она сидела на столбе, вцепившись когтями в дерево, и смотрела в воду — не просто смотрела, а ждала, и в этом ожидании было что-то такое, от чего ему стало холодно, хотя день был тёплый. Объяснить словами, что именно он почувствовал, Ян не смог бы, но когда вернулся домой и взял уголь, рука сама положила этот взгляд на ткань — пристальный, неподвижный, голодный. И теперь ворона смотрела с обрывка холста точно так же, как та, у канала.

Вечером, когда Ян уже лежал в постели, мать плотнее прикрыла дверь в каморку и вернулась к очагу. Отец сидел у стола, перебирал мотки — алый шёлк для нового заказа, — и не поднял головы.

— Он опять рисовал. Весь день.

— Знаю.

— Ты видел ворону?

Отец развязал узелок, размотал нить, проверил на свет.

— Видел.

— Она как живая. Не «как». Она живая. Он рисует живых.

— Это дар. — Отец наконец поднял глаза. — Такое не каждому даётся.

— Я боюсь. — Мать опустилась на скамью у очага, сложила руки на коленях. Голос у неё был ровный, но пальцы теребили край передника. — Он видит то, что мы прячем. Все люди прячут. А он видит — и рисует. Так нельзя.

— Почему?

— Потому что люди не любят, когда видят их насквозь.

Отец отложил моток. Долго смотрел на жену.

— Ты хочешь, чтобы он перестал?

— Я хочу, чтобы он был счастлив. — Она не ответила прямо, и в этом был весь ответ.

Отец вздохнул, поднялся, подошёл к двери в каморку, прислушался. За дверью было тихо.

— Уже поздно что-то менять. Он такой, какой есть. Остаётся только надеяться, что мир примет его. Или он примет мир.

Мать ничего не ответила. Огонь в очаге догорал, тени на стенах становились длиннее. Она сидела неподвижно, глядя на угли, и думала о том, что надежда — это не защита. Надежда — это просто отсрочка.

Утро началось с того, что отец ушёл к заказчику, мать затеяла стирку, а Ян проснулся раньше всех и лежал, глядя в потолок, на котором дрожали водяные блики от канала. Ему было семь, и он уже знал, что отличается от других детей. Не умом — умом он был обычным, — а чем-то другим, чему он не знал названия. Он видел мир иначе. Он не просто смотрел на вещи — он запоминал их так подробно, словно рисовал внутри головы. Когда он закрывал глаза, он мог представить лицо матери с каждой морщинкой, каждый палец отца с въевшейся под ноготь краской, каждое пёрышко на крыле вороны, сидевшей на столбе у канала. Это было удобно — и страшно. Потому что иногда он не мог перестать запоминать. Иногда он хотел просто смотреть, как все, — а вместо этого изучал, разбирал, раскладывал на тени и свет.

Мать вошла в каморку, вытирая руки о передник.

— Проснулся? Иди ешь. Отец велел тебе помочь в мастерской — нитки перебрать.

Ян кивнул и встал. Он не любил перебирать нитки — это было скучно, — но он знал: если отец просит, значит, заказов много и он не справляется. Последние месяцы заказов действительно стало больше: лейденские купцы, разбогатевшие на торговле с Ост-Индией, заказывали вышитые покровы и скатерти, и отец работал без выходных. Иногда он брал Яна на колени и показывал, как класть золотую нить — ту самую, «ор нуэ», — и Ян смотрел заворожённо, как нить ложится на ткань, как она светится в луче солнца. Но сам он никогда не вышивал. Ему хватало угля и обрывка холста.

За завтраком мать была молчалива. Она вообще была молчаливой по утрам — просыпалась долго, ходила медленно, и только к полудню её лицо становилось живым. Но сегодня она молчала иначе — напряжённо, как будто думала о чём-то.

— Мам, что случилось?

— Ничего. — Она отвела глаза. — Ешь.

Он съел хлеб, запил молоком и вышел во двор.

Лейден уже проснулся. По каналу плыла лодка с углём, и лодочник кричал что-то весёлое торговке, которая раскладывала рыбу на прилавке. Пахло водой, тиной, свежим хлебом из пекарни ван Дейка — той самой, что на углу Бреестраат. Ворона сидела на столбе — та самая, голодная, — и смотрела на Яна. Он посмотрел на неё в ответ. Они понимали друг друга без слов.

Он пошёл по улице, сам не зная куда. Мать просила не уходить далеко, но он уже забыл об этом. Ему нравилось ходить по Лейдену одному — смотреть на людей, на дома, на отражения в каналах. Он достал из кармана огрызок угля — он всегда носил с собой огрызок угля, — и небольшой клочок бумаги, сложенный вчетверо. Остановился у канала и стал рисовать лодочника.

Это получалось у него само — рука двигалась быстро, почти без участия головы. Вот линия плеча, вот изгиб спины, вот шест, уходящий в воду. Лодочник не позировал — он работал, — но Ян уже умел хватать движение. Он не знал, как это называется. Он просто делал.

— Эй, мальчик!

Он обернулся. Старуха в чёрном чепце — та самая, что торговала рыбой, — стояла в двух шагах и смотрела на его рисунок.

— Это ты нарисовал?

— Я.

— А ну покажи.

Ян протянул ей листок. Старуха взяла его, поднесла к глазам — и вдруг отшатнулась.

— Ты что это делаешь? — Голос у неё стал резким, испуганным. — Ты зачем людей рисуешь? Хочешь сглазить?

— Я не...

— Он сглазит! — Старуха обернулась к другим торговкам, тыча пальцем в рисунок. — Глядите, он рисует, как живое! Это колдовство!

Ян стоял, не понимая. Он не делал ничего плохого. Он просто нарисовал лодочника. Но женщины смотрели на него со страхом, а одна — толстая, с красным лицом — даже перекрестилась. Кто-то засмеялся, кто-то покачал головой.

— Отдайте. — Ян протянул руку. — Это моё.

Старуха бросила листок на землю и отступила на шаг, словно боялась, что он её укусит.

— Уходи отсюда. Иди, иди. Нечего тебе здесь делать.

Ян поднял рисунок, отряхнул от пыли и пошёл дальше. Внутри у него что-то дрожало — не страх, а обида. Он не понимал, почему они так реагируют. Он же не сделал ничего плохого. Он же просто нарисовал.

Он дошёл до пекарни ван Дейка. Там пахло тёплым хлебом, и булочник — толстый, добродушный, с мучными пятнами на фартуке — как раз вынимал из печи противень с булочками. Увидев Яна, расплылся в улыбке.

— А, маленький художник! Заходи, у меня для тебя есть сладкая булка.

Ян зашёл. В пекарне было тепло и уютно, и он сразу почувствовал себя лучше. Булочник ван Дейк был одним из немногих взрослых, которые не боялись его дара. Он сам когда-то хотел стать художником, но не вышло — пришлось печь хлеб. Теперь он смотрел на рисунки Яна с завистью и гордостью одновременно, как будто мальчик делал то, чего он сам не смог.

— Что у тебя там? — Булочник кивнул на листок.

Ян показал. Ван Дейк долго смотрел на лодочника, потом присвистнул.

— Ну и ну. Ты знаешь, что это талант?

— Знаю. Мне все говорят.

— А ты знаешь, что талант — это не только подарок?

Ян поднял голову.

— А что ещё?

Булочник помолчал, вытирая руки о фартук.

— Это бремя. Ты будешь видеть то, чего не видят другие. И люди будут тебя бояться. Потому что ты будешь показывать им правду. А правду мало кто любит.