Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 7)

– Чьи всё-таки «баксы», – вежливо спросил милиционер.

– Их, – честно признался белый, как мука, Леденец.

– Их, – правдиво подтвердил я.

– Вот что, господа потерпевшие, здесь давно орудуют «кидалы», – поучительно сообщил милиционер, – а что они говорили? Может, имена называли, ещё что-нибудь?

– Нет. Ничего, – ответили мы.

– Тогда дело дрянь. Ничем не поможем. Можно, конечно понаблюдать недельку-другую. Телефончик свой оставьте. Сообщим, если что.

– Не получится, мы проездом, – предусмотрительно солгал Леденец, прикуривая от милицейской зажигалки.

Милиционеры сожалеюще посмотрели и отправились по делам. А мы вышли на Крещатик и, уклоняясь от столкновений с прохожими, двинулись между гастрономов и универмагов к старинному Подолу. Меняя в встретившихся киосках гривны на доллары. И, наконец, остановились у входа в банк «Олимп», передового рубежа финансового фронта. Курс доллара к гривне висел здесь на угрожающе низкой отметке. На гору к зданию Совета Министров, сквернословя, взбирался фуникулёр. О причал сварливо чесали корму теплоходы.

– Хорошо, что пакет не тронули, – сказал всё ещё бледный Леденец.

– Как они не заметили? – согласился я.

Было бесполезно обмениваться воспоминаниями. Нас обоих мучила уверенность в том, что милиционеры с «кидалами» и бирюзовой девой – одна шайка. Мы удручённо расстались, лишь к вечеру Лёне ценой зверских усилий удалось скупить доллары на всю сумму. Деньги на заводской образец вечного двигателя нужны были без промедления позарез. И на правах суверенного компаньона я серьёзно напомнил:

– Ты отложил зелёные про запас. Где же «бабки»? – спросил я.

– А! – махнул рукой Леденец, – снёс в детский дом ребятишкам. И выпятив нижнюю губу, добавил:

– Я прикидываю, денег потребуется не меньше, чем сотен пять, а то и шесть баксов. Оно бы неплохо. А то с голодухи аж в животе заурчало. Думаю, под дело Леопольд раскошелится.

С председателем гигантского строительного кооператива «Пат Хольман Аргупадос» Леопольдом Харитоновичем Клеопатровым мы корректно дружили. Два года назад Леденец изловчился пригнать Клеопатрову раздобытый под Бухарой вагон дефицитного цемента. С тех пор Леопольд Харитонович родственно улыбался нам.

– Зачем столько затрат? – спросил я.

– Издержки производства, – пояснил Леденец, загибая пальцы, – представительские расходы – раз, материалы – два, в-третьих, опять же, зарплата рабочим с премиальными.

Офис кооператива «Пат Хольман Аргупадос» располагался за Бессарабским рынком. Мы просочились в эллипсоид двора, в ближайшее парадное справа и, поднявшись на третий этаж, вошли в открытую настежь дверь. Секретарша платонически улыбнулась и жестом молодой вдовы пригласила в кабинет. Там, в табачном дыму, пунктирно маячил Леопольд Харитонович и, едва увидев нас, гостеприимно привстал. Он не мог оторваться – у него сидели важные посетители. Когда они ушли, мы заняли их места. И хотя зубы Леопольда Харитоновича давно тронул никотиновый загар, он целомудренно закурил очередную сигарету. Поощрительно улыбаясь нам.

– Кровь из носу нужны бабки, – объявил Клеопатрову Леденец.

Леопольд Харитонович улыбнулся шире.

– Слепили вечный двигатель, а денег на образец нет, – добавил Леденец, но я применил фразеологический трюк, опробованный на патентоведе Черпачке:

– Логика такая: любая сила совершает работу. Почему же сила тяжести должна быть исключением?

И сам же ответил:

– Не должна. Или кто-то хочет возразить?

Клеопатров не возражал.

– Дело верное, – сказал Леденец, – мы заручились поддержкой патентного бюро…

– Патентовед Черпачок, может, знаете, – вставил я.

– Стендовая установка пашет, как зверь… – добавил Леденец, но тут Клеопатров приподнял над столом руки. Мы замерли, как перед оглашением приговора.

– Господа, – сказал Леопольд Харитонович, – я не пророк. Верю, что не ошибаетесь. Под дело у меня есть немного свободных денег. Долларов пятьсот. Я так полагаю – оно ведь не быстро. Поймите меня правильно. Без напоминаний – на два года. А после – с процентами. Если устраивает – берите. С расписочкой для порядка.

Леденец облегчённо порылся в своём блокноте и извлёк листик. Сохранившуюся квитанцию о покупке ста долларов в киоске Бессарабского рынка.

– На квитанции примите? – спросил Клеопатрова шутки ради Леденец, выйдет пророческий знак: каждые сто долларов превращаются в пятьсот.

– Подходит. Ловлю на слове, меня как раз устраивают такие проценты, – проникновенно ответил Леопольд Харитонович.

Мы искоса переглянулись. Леденец, озабоченно вздохнув, сказал:

– Нет проблем. Вернём досрочно.

И на оборотной стороне квитанции написал расписку в получении пятисот долларов под проценты. Мы радушно попрощались с Клеопатровым и ушли. В кармане Леденца призывно шуршал зародыш будущего миллиона – пятьсот долларов.

– Есть резон отметить почин, – сказал Леденец, останавливаясь у волютного киоска, – тем более, что жрать давно хочется.

– Лёня, – возмутился я, – мы одолжили деньги на дело.

– Без сомнения. В том числе на представительские расходы, не так ли? – ответил Леденец и вытащил из кармана пахнущие краской доллары, – сейчас удобный курс, ничего не потеряем. Будь патриотом, обрати вражескую валюту в бегство от отечественных бабок.

Из рук Леденца я взял банкноту и чуть не задохнулся – эту серию я знал наизусть. Шутка ли, три сто долларовые банкноты: и приобретённая у блондинки в киоске, и та, которую дали подержать в подворотне кидалы, и наконец, эта, полученная пять минут назад у Клеопатрова, все они принадлежали одной и той же серии.

– Сногсшибательно, – сказал я Леденцу, – одни и те же цифры!

– Оставь, – ответил Леденец, – лучше двинем куда-нибудь, например в «Клондайк», не то подавлюсь слюной.

Ничего другого не оставалось. Всё-таки владельцем вечного двигателя был Леденцов. Я полюбезничал с блондинкой, забрал ворох ассигнаций в обмен на американскую сотню, и мы ушли. Над ближайшими подступами к ресторану «Клондайк», устланными помпезно-зелёным ворсом, притаилась телекамера, и мы легально миновали инкрустированные медью двери.

– Нравится? – спросил меня Леденец под сводом, повторяющим контуры опрокинутой тарелки. В окне пейзажем виднелся вход в центральную синагогу. Официант благоговейно дышал за моей спиной, пока Леденец изучал меню. Снаружи неясно серело – то ли рассвет, то ли закат. Затем разом вспыхнули фонари, как фосфоресцирующие насекомые, подвешенные на невидимых нитях.

– Короче… салат из капусты, шницель, водки полкило на двоих, – заторопился Леденец и передал меню мне. Он спешил к поезду в родной город Гомель. Чтобы в цехах инструментального завода изготовить залог нашего безбедного существования – Вечный Двигатель Леденцова. Но я нелюдимо молчал.

– Могу разделить порцию на две, – услужливо, но бестактно спросил нас официант. Я возразил, и Леденец из принципа заказал для меня бокал кокосового молока. Расправившись с салатом, он поедал шницель с картофельно-грибным гарниром и запивал водкой, а я безучастно прихлёбывал напиток.

– Наш берёзовый сок вкуснее, – сказал я.

– Точно. Официант хам, дикарь и каналья! – пролепетал Леденец заплетающимся языком, выпрастывая на блюдечко деньги по счёту, – это не водка, а паршивенький дистиллят.

Мы спешили, пришлось взять такси, подразумевалось, что затраты пополнят копилку представительских расходов.

– Скоро вернусь. Береги Черпачка, как зеницу ока, – напутствовал Леденец, ныряя в пасть железнодорожного вокзала.

Через два месяца, когда каштаны разнузданно подняли над листвой бесчисленные свечи цветения, в дверь моей квартиры на Большой Васильковской улице кто-то позвонил. У порога стоял Лёня Леденцов и держал осторожно, как младенца в руках, своё упакованное в целлофан детище, нечто среднее между мясорубкой и стереотрубой. Но выглядел он худо.

– Первым делом, если можешь, купи мне сигарет. Курить – смерть хочется, – бессильно улыбаясь, попросил он.

Под кастрюлькой с остатками супа я зажёг газ, вышел в магазин и принёс пачку его любимых «термоядерных» сигарет «Ватра», без фильтра. Мы вышли в парадное, после того, как Леденец вычистил дотла тарелку супа. Он жадно распечатал пачку и с облегчением затянулся дымом. Я тоже закурил, хотя не терпел этих сигарет. Они заставляли плеваться – на зубах от них оставались несносно горькие волокна табака.

– Крутится? – спросил я, покосившись на скрежет дверного замка в соседской квартире.

– Увидишь, когда запустим, – выдул Леденец вверх плотную струю дыма, сплюнул на огонёк сигареты, швырнул окурок куда-то в лестничный проём и добавил, – а завтра оттащим Черпачку.

Мы установили Вечный двигатель на тумбочку, как прижизненный памятник на пьедестал. Леденец выполнял последние приготовления, а я рассматривал аппарат с предвкушением исторической победы, когда прирученная сила гравитации растолкает все эти шестерни, рычаги и колёса. Лёня Леденцов смахнул пылинки с зубчатого сегмента и повернул ручку. И сразу же книзу зазмеился трос, наклоняя планку, по ней в лобовой разгон побежала тележка и вышибла рычаг из-под другой планки. Следом вторая тележка понеслась вниз, одновременно приподнимая первую планку и одновременно закрутилось наибольшее колесо, рядом с которым тележки выглядели, как слепые котята. Я не поверил своим глазам – цикл повторился! И снова! Потом ещё раз! И ещё раз!