Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 9)

– А наш Вечный двигатель окончательно сдох? – тоскливо напомнил я.

– Временно. Выиграем в «Спортлото», – сказал Леденец, часть «бабок» употребим на реанимацию. Черпачка – на свалку! Врубай телевизор. Через пять минут позвоню.

Я стремглав включил телевизор. В момент, когда экран засветился, барабан отложил в жёлоб первый шар. Шар выкатился, балансируя, пошевелился и замер цифрой наискосок. Я даже наклонил голову, чтобы правильно рассмотреть. Но это и впрямь был шар, названный Леденцом! Галопом зашлась музыка. Засуетился барабан. Забубнила струна терпения, готовая лопнуть. И в жёлоб вылупился второй шар. Меня бросило в озноб. И этот шар был угадан. Цифры в барабане заплясали фокстрот. Я не мог поверить – гром с небес не ударил бы неожиданней. Третий шар принадлежал серии Леденца! Я затаил дыхание. Моё сердце пульсировало в унисон с барабаном. Меня распирало от мистики, но вместо взрыва послышалось лёгкое дуновение. Леденец не простил бы меня, но это я вздохнул облегчённо. Один за другим в жёлоб выкатились два шара-чужака. И Леденец позвонил вновь.

– Убедился? Полный ажур, – со смехом сказал он, – заметь, под стакан водки я угадал три цифры подряд. Значит, чтобы угадать всё, надо выпить ровно пол-литра. Меня перекосило.

– Лёня! – не выдержав, закричал я в телефонную трубку, ведь на моих глазах окончательно уходил в небытие Вечный двигатель Леденцова, – очнись! Причём тут бабушкины галоши! Сойдёшь с рельс по пьяни!

Сгоряча я выпалил ещё что-то необыкновенно резкое, и Леденец непринуждённо попрощался со мной. Снова потянулись дни ожидания. Ближе к ночи я всё чётче осознавал, что вестей из Гомеля уж не дождаться – ни плохих, ни хороших. Что дело не только в водке. Но другими возможностями, кроме необходимости ждать, я не располагал. Как-то меня растормошил поздний телефонный звонок, и попросили ответить Евпатории.

– Это Глафира Сергеевна, тётя Лёни Леденцова из Евпатории, он мне оставил ваш телефон на всякий случай. Кажется, именно на этот случай. Меня очень беспокоит племянник. Вы ничего не замечали?

– Замечал, – скорбно признался я и рассказал о своих опасениях относительно Лёниных обстоятельств.

– Перестал звонить, – сокрушалась Глафира Сергеевна, – а то звонил часто, всё требовал, чтобы я дала ему номер телефона депутата Торбы. Я ему говорю: не знаюсь я с депутатами. А он сердится кричит, дескать, Торба у тебя прячется, раз его «Мицубиси» под твоим забором припаркована. Я ему: опомнись племянник! Под забором у меня тачка об одном колесе валяется. Что я врать стану? А?! Так Лёнечка и звонить перестал.

– И мне давно не звонил, – подтвердил я. Она въедливо зарыдала. Я дал ей выплакаться, осторожно утешая то междометиями, то называя её по имени и отчеству. Но вдруг она с каменным убеждением сказала:

– Ладно. Его не повернёшь.

Она замолчала, и я молчал. В телефонной трубке, дурно завывал эфир, пока она не сказала:

– Помру – усадьба останется. У меня, кроме племянника, никого. Объявится Лёнечка рано или поздно. А вдруг не доживу! Что тогда? Уж вы его не оставьте. Чувствую, вы человек божий.

Я обещал присмотреть за Лёней, она почему-то настаивала, и я снова обещал.

Июльские дни завели собственный календарь. С этого времени Вечный двигатель Леденцова стал понемногу забываться. В Немецком садике под ветром, дождём и снегом поскрипывала карусель и накрутила без малого два года. Изобретатель Лёня Леденцов исчез – не слышно стало и запаха. Иногда казалось, что Леопольд Харитонович Клеопатров потерял следы Леденца и смирился с пропажей долларов, а однажды приснилось, как он кроит портмоне из рекламного транспаранта. И утром, в час, когда воздух насытился теплом, и стали собираться тучи, я бесцельно вышел из дому. Трудно объяснить, чего мне хотелось – надышаться и ощутить себя частицей, или обезличиться и раствориться. Душа парила, как жаворонок в поднебесье. Я не чувствовал даже очертаний тревоги – лишь умиротворение зрелого плода на ветви столетнего дерева. Бездумно я повторил наш с Леденцовым маршрут, когда мы вместе шли, меняя гривны на доллары. Я миновал католический костёл, Бессарабский рынок, одну за другой станции метро. Обошёл почти весь Крещатик. Сквозь пустоту, образовавшуюся вместо низвергнутого памятника Ленину, ещё победоноснее бросалась в глаза гостиница «Москва». И чем ближе я подбирался к заметному издали настилу, пахнущему хвоей и краской, тем толпа становилась гуще. Агитационные полотна взывали поддержать народного депутата Казимира Торбу в его предвыборных баталиях на президентское место. Репродукторы с кузнечной мощью вдалбливали слова лидера в уши, а он сам и его соратники фланировали по настилу непринуждённо, как в собственной квартире.

– Вот стою перед вами, братья и сёстры мои! Как у алтаря! Пробил мой час! – убеждал, ласково оглядывая толпу, депутат Казимир Торба, – вздохните свободно, господа соотечественники! Я избавлю вас от вашего бремени! Крест мой святой! Другие пообещают – не верьте! Обманут! Предадут! Они самозванцы! А мне верьте! Потому что я один из вас, друзья мои! Плоть от плоти! Таков я есть! Таким останусь!

И он самоотречённо умолк, прислушиваясь к стремнине страстей. Что-то неуловимо давнее причудилось мне. Я посмотрел по сторонам, обернулся назад и тут же узнал двух пенсионеров, промышлявших на задворках общества украинско-канадской дружбы. Видно, их запросы до сих пор не вписались в размеры пенсии, а уровень инфляции не оставлял надежд.

– Ну? Ни дна тебе, ни покрышки! Наворовался, а теперь Христа Спасителя из себя корчит! – вскипел один из старцев. Второй солидарно побагровел и закричал, напрягаясь, совестя и призывая народного депутата Торбу убраться восвояси:

– Ганьба! Гэть!

В том смысле, по-русски говоря, что «Срам! Прочь» Гарпуном взвился его крик над головами. И был бы услышан. И поразил бы цель. Но полтора десятка жертвенных глоток, обошедшихся претенденту в червонец за каждую, гаркнули: «С президентом Торбой сытость станет нормой!» Народного депутата Казимира Торбу я видел впервые. Но его сподвижников несомненно знал. Я изумлённо рассматривал свиту претендента, расположившуюся в три этажа. На трибуне локоть к локтю с депутатом Торбой стояли председатель строительного кооператива Клеопатров и патентовед Черпачок. Сияли парфюмерией обе принцессы Бессарабки – продавщица валютного киоска и бирюзовая дева. Ступенькой ниже благоговейно созерцали шефа интеллигентные кидалы – они напоминали атлантов, удерживающих небеса. Внизу подножие трибуны караулили милиционеры, но теперь не в кожаных куртках, а в парадных мундирах с кристаллами пота под мышками и на спине. К площади подступали вестники дождливого лета: сначала озарила и несимметрично распалась на зигзаги молния, а следом, как порожний короб на ухабах, простучал гром. Между обступивших площадь зданий прорвался ветер. Первые капли дождя смочили головы. Разразилась канонада защёлок, и опухолями вздулись зонты. И тут в мои глаза впился взгляд Клеопатрова. Вряд ли Леопольд Харитонович мог обнаружить меня в мозаике многолюдья. Но мне представилось, что узнал. И узнав, постучал ногтем по циферблату часов. Как бы в присутствии народа напоминая о незыблемости срока. В ответ я кивнул и стал беззаботно пробираться к главному почтамту. Навстречу мне косо хлобыстнул дождь, и толпа ринулась в подземный переход. Тесня к стенам художников, писавших портреты с натуры. Под гармоничный экспромт, испечённый из классики скрипкой бывшего солиста филармонии. Народный депутат Казимир Торба продолжал управлять штабом, но бессильный перед ниспосланной стихией приказал людям спрятаться под крыши автомобилей. Я твёрдо решил поправить дело. Ведь Леопольд Харитонович Клеопатров умел пошутить всерьёз. Снова требовались деньги, но разжиться враз пятью сотнями баксов было негде. И я позвонил Глафире Сергеевне, тёте Леденцова из Евпатории. Я правдиво рассказал ей о надвигающейся угрозе. И объявил, что ради благополучия Лёни готов собственноручно вернуть Клеопатрову долг. Она, не раздумывая, согласилась прислать денег, и через неделю, несмотря на непогоду, я отправился в офис кооператива «Пат Хольман Аргупадос». По стечению обстоятельств пресса назойливо комментировала обмен финансовыми делегациями с зарубежьем.

В приёмной Клеопатрова в кресле секретарши расслабилась с чашечкой кофе бирюзовая дева. Она была очень задумчива, или не узнала меня. И я беспрепятственно прошёл в кабинет. Леопольд Харитонович раскладывал на столе пасьянс из колец дыма. Бесперебойно сверкая навстречу мне недавно имплантированными зубами.

– Какими ветрами занесло? – спросил он, смекнув о цели моего визита.

– Мне выпала честь возвратить долг, – ответил я.

– Стоит ли торопиться, если не вышел срок? – удивился Клеопатров.

– Мы решили расплатиться именно сегодня, – настаивал я, выкладывая баксы на стол.

– Как хотите, а мне не к спеху, – сказал Леопольд Харитонович с жестом, конвертируемым в движение получить деньги.

– Нет проблем, – сказал я, совершая встречное перемещение, – но хорошо бы обратно получить расписку.

– А что же Лёнечка не появился? – спросил Леопольд Харитонович, вынимая из брючного кармана связку ключей. Он отпер сейф и приоткрыл дверцу.