Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 6)
Вечный двигатель Леденцова
Вспоминая хронологическую взаимосвязанность этих событий, я всякий раз дивился не только неприхотливому перевоплощению одного в другое, или сосуществованию, но и логической предопределённости комбинаций – неисповедимым путям Прозорливого Сценариста.
Над Киевским речным портом, подбоченившимся в обе стороны набережной Днепра, сошлись врукопашную ветры, и дурман весны, истребив запахи гнили и плесени, ударил в ноздри. С треском раскололся лёд, освежевав маслянисто-желейное тело реки, льдины обули берега в арктические торосы. Пробудившиеся от зимней дрёмы коты взбудоражили округу наглыми воплями и совершили внебрачные набеги. Тотчас понесли вздор птицы. На Большой Васильковской улице каштаны приготовились выпустить из почек несметную рать листвы. К остановкам общественного транспорта устремились аграрно-вооружённые дачники. И тогда солнце воодушевило женщин оголить участки кожи, а из таёжных лабиринтов железнодорожного вокзала выбрался на свет изобретатель Лёня Леденцов и провозгласил:
– У меня за пазухой Вечный двигатель. Заработаем собственный миллион. Доллары – пустяк, но не лишний.
Моя душа испытала умопомрачительный взлёт.
– Поздравляю, и всё же, – осмелился возразить я, – по науке вечный двигатель невозможен.
– К чертям популярные догмы. Теория кишит ошибками, практика их исправляет. Ни шагу назад! Моя установка – зверь!
– Шутишь? – молитвенно сдался я.
– Не сомневайся, увидишь, пашет без перекуров, – сжал губы Лёня. Мой друг Лёня «Леденец».
Бродяга в сутолоке жизни, я более не посмел чернить впечатление. Хотя в точности знал, что вечного двигателя изобрести нельзя. Мне спасительно легче было поверить в абсурд, чем жить в безнадежье.
Став компаньонами, мы решили действовать наверняка и, живо обсудив важные мелочи, направились в патентное бюро. Народу там собралось уйма. Как днём на Крещатике. Хозяин кабинетика, патентовед Черпачок, вылитый дождевой червь, пристально осмотрел нас. Его лицо ребячливо розовело в пурпурных отсветах пола, а докучливый взгляд предупреждал о конфузах на пути к удаче. Но мы были добросовестно чисты, и это прибавляло нам весу. Наконец, он принципиально сжал челюсти, гася жирную зевоту. Намекая, что настало время рассказать о цели нашего визита.
– Мы изобрели перпетуум мобиле, – солидно начал Леденец.
– Сконструировали вечный двигатель, – продолжил я, щепетильно растопырив пальцы.
– Опять! Перпетуум мобиле Перпетуум! Снова этот вечный Вечный двигатель?! Двадцать четвёртый на неделе! – возмутился червь, жонглируя в створе глаз догадкой, – изложите суть идеи.
Патентовед Черпачок уже сопоставлял корни с глубиной нашей уверенности. Он был матёрый индивидуалист, и любимое изречение «Служба службой, а черпачок – врозь», составляло главный принцип его бюрократического мировоззрения – «Должен быть человек сам себе на уме».
– Термодинамика термодинамикой, – безапелляционно прервал я ход его умозаключений, бравируя тотальной осведомлённостью, – но если ветер крутит мельницу, а морские приливы турбину, если солнечная энергия превращается в электрическую, и, раз уж любая сила способна совершать работу, то и сила гравитации – не исключение.
Опытный патентовед Черпачок, клюнув на приманку, затравленно молчал. Усиливая нажим, я как бы сам себе, а в действительности ему сказал:
– Это же элементарно. Никто не осмелится возразить.
Интеллектуальные внутренности дождевого червя свела судорога и, чтобы развить успех, я скромно похвастал:
– Есть стендовая установка.
– И что? Работает? – вконец теряя равновесие, подался вперёд червь.
– Крутится. Как зверь. – лаконично пригвоздил его я.
Глаза Черпачка едва не выпали из глазниц.
– Сколько? – выговорил он, словно проглотив пузырь и ощутив невесомость.
– В ближайшем будущем – как угодно долго, а пока минут сорок, – ударил я экспромтом.
Магия воображения оросила сердце Черпачка сочными перспективами, и он почувствовал к вечным двигателям отеческий зуд. И уже выглядел не дождевым червём, а ненасытным удавом.
– Прикиньте, – плотоядно вился удав, тиская нам руки, – даже если она крутится всего две минуты – это триумф! Фантастика! Переворот! Давайте обозначим частности. У
Он в запальчивости вспушил ладонью кудреватость волос. Возможно, ему опротивели кризис в экономике и скудость финансов.
Разглагольствуя на обратном пути, мы пришли к выводу, что Черпачку надо бы предъявить заводской – не доморощенный образец установки. А на это нужны средства. Я посмотрел вопрошающе, но Леденец был угрюм, как церемониймейстер. Его вид свидетельствовал о катастрофическом безденежье. Две недели назад Лёня Леденцов сказочно разбогател. Однажды мягким утром в моей квартире на Большой Васильковской улице, плавно воплощающейся в Крещатик, модно заблеял телефонный аппарат.
– Привет, – уловил я в трубке специфические интонации Леденца, – нужно срочно сбыть гривны за валюту. Как ты?
– А много? – поинтересовался я.
– Немерянно, – обходительно ответил он.
– Ладно, приезжай, – сказал я, – что-нибудь сообразим.
В валютном киоске Бессарабского рынка белокурая барышня меняла отечественные денежные знаки на американские и наоборот, и я тотчас ей позвонил. Она меня воодушевила – у неё как раз набрались доллары, и она обещала придержать. Леденец вошёл, окроплённый бисером купели. И показал бездонный пакет – пластикат распирали пачки в банковской упаковке.
– Откуда деньжищи? – поперхнулся я, – получил наследство от тёти из Евпатории?
Тётя Леденцова из Евпатории была очень свободолюбивая женщина, но даже выручка от приусадебного огорода не могла сложиться в такое богатство. Леденцов ответил уклончиво:
– Тётя переживёт нас обоих. Просто на пару с партнёром сбываем цистерны.
Я поинтересовался:
– Какие цистерны?
– Пустые, – сказал Лёня, – железнодорожные. Улетают без проблем.
Это была загадка. Летучей мышью носилась в коммерческой среде фраза «Гонять воздух в цистернах». Или «в вагонах». Это означало продавать мнимый товар. Или передавать ложную информацию. Короче, гонять воздух. Я не стал уточнять и посоветовал:
– Зачем же менять? Пусти в дело.
– Нет, пусть будут про запас, – стоял на своём Лёня, и мы направились к Бессарабскому рынку.
Блондинка в киоске Бессарабского рынка беспомощно развела в стороны руки. И призналась, что минуту назад, отдала кучу долларов оптовому клиенту. Сто долларов – всё, чем она располагала, вызвали саркастическую улыбку Леденца, ведь содержимое его пакета намного превышало какую-то жалкую американскую сотню. Но делать было нечего, и Леденец сунул добытую ассигнацию в свой рабочий блокнот. Именно в этот момент перед нами возникла респектабельно упитанная девушка и соболезнующе прикусила губу.
– Облом? – с пониманием спросила она, а сквозь бирюзовую прозрачность платья участливо обозначились особенности её тела.
– Ничего не поделаешь, – ответил я.
– Могу помочь. На той стороне мальчики, – пикантно указала она подбородком, – располагают валютой. Курс чуть выше, чем в киоске, но сейчас доллары – дефицит. Может, подозвать?
На противоположной стороне улицы элегантные юноши обсуждали спортивные вести. Мы с Лёней переглянулись.
– Сотенную они осилят? – поосторожничал Лёня.
– Даже не сомневайтесь. Могут и больше. Так я пошла? – ответила она и пересекла улицу перед случайным «Мерседесом», интимно припавшим на все колёса. Она перевела юношей через улицу, как слепых туристов, и слилась с толпой прохожих. Её парни были интеллигентны, разборчивы и осторожны. Поэтому для конфиденциальности мы резко изменили маршрут и зашли в подворотню. Из-под крышки канализационного люка парило. Пар влажно облизывал потолок, и конденсат, испачкавшись копотью, неожиданно капал за шиворот. О булыжную мостовую, как в припадке, бились колёса проезжающих автомобилей.
– Можете не проверять, вывеска свежая, – передал мне банкноту один из них.
Бумага достоинством в сто «баксов» издала плотный, как отрыжка, запах типографской краски.
– Чудеса, – сказал я, рассмотрев банкноту, – только что в киоске мы взяли сотню этой же серии, и номера рядом.
– А что такого? – с деловитым недовольством сказал второй, – мы тоже на Бессарабке клиенты. Время идёт, господа, деньги на бочку.
Третий из предосторожности выглядывал на улицу: неучтённые валютные операции могли вызвать недовольство властей. Лёня вытащил из пакета несколько пачек, сбил их в стопку и передал второму, немедленно принявшемуся за подсчёт.
– Верно, как в аптеке, упаковка банковская, – сказал Лёня.
– Мелочь тоже «бабки», – ответил второй, привычно поплёвывая на пальцы.
Он считал филигранно. Банкноты в его пальцах превратились в веер. Губы вышлёпывали стандартные аплодисменты. Недосчитанная часть денег таяла на глазах. Наконец, он распустил ленту последней пачки. Мы были спокойны, потому что верили в непогрешимость банковских гарантий. Но на наши головы обрушилось наказание. Толпа выплеснула в подворотню двух закованных в кожаные куртки мужчин.
– Милиция! – напористо закричали они, – Отдел борьбы с валютной спекуляцией!
От их крика содрогнулись стены. Юношей разметало. Первый, уничтожая следы сделки, выхватил из моей руки сотенную купюру и прыснул во двор – догонять его не имело смысла. Второго смыло равнодушное течение толпы. Третьего как корова языком слизала.