Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 5)

Девочки встретили Арчибальда Александровича благосклонно. Жозефина Вильгельмовна, обзвонив родных и близких, отменила встречи. Ужинали и вместе укладывали девочек спать. А когда, наконец, остались вдвоём, принесла вина. Вино будило неясные желания, они всю ночь проговорили. Он согласился с её предложением ехать с нею в Израиль. Сначала на полгода по приглашению. А дальше – как сложится. Жозефина Вильгельмовна уверяла, что он сможет найти работу и присылать деньги семье. Оставались формальности. Ими занялись с утра. Оформлением документов и сборами. Жозефина Вильгельмовна казалась Арчибальду Александровичу издавна близкой. Будто раньше встречались, но не припомнить, когда и где. Он отправился попрощаться с семьёй. Обрадовать супругу, что нашлась работа за рубежом, и скоро будет много денег. Портной Виля провожал близких в аэропорт. «Приезжай, – встряхивал он руку Арчибальда Александровича, – за мной костюм».

И Арчибальд Александрович с головой ушёл в израильскую жизнь. Он вбирал впечатления, как губка влагу. Но усталость пересилила новизну. Невероятная тяжесть однажды опрокинула его навзничь, а когда очнулся от оглушительного сна, недоумённо всмотрелся в окна. В одном окне была ночь, а в другом, что напротив – день. Странное зрелище недолго осознавалось, и Арчибальд Александрович снова провалился в сон. Этот сон и оказался водоразделом двух жизней. Первая завершилась удручающе, зато вторая намечалась тяжкой, но желанной. Врождённое равновесие Арчибальда Александровича перестало откликаться на раздражители. Будто отмежевавшись от времени, угодило в тупик, лишь неясно мучило предчувствие развязки. То есть, если подытожить, чувствовалось вместе скольжение и невесомость. Он не смог бы объяснить это.

Работал Арчибальд Александрович за Жозефину Вильгельмовну в трёх местах. Числилась она, а работал он. Получалось, благодаря её окрепшим связям. Ему удавалось совместить три работы, вместе по восемнадцать часов в сутки. Времени на отдых оставалась пара часов в день. В автобусах он дремал, но всегда просыпался вовремя. На работе был нерасторопен, хотя трудился с желанием. Это была заслуга Жозефины Вильгельмовны. «Работать надо много, – доказывала она, – и копить деньги на дом». Дом с садом стал их мечтой. Основная работа – дневная. С двумя перерывами: утренним и обеденным. Арчибальд Александрович никогда не обедал в столовой. Его приглашали, но он отказывался. Подогревал в микроволновой печи свою похлёбку и ел где-нибудь подальше от любопытствующих взглядов. Сердобольные сослуживцы несли ему из столовой всё, что попадало под руку. У Арчибальда Александровича не бывало своих сигарет, но в кругу курящих он не отказывался выкурить презентованную сигарету. Иногда его спрашивали, сколько денег отправил домой из получки. Арчибальд Александрович задумывался и называл цифру. Но чувствовалось, что не послал. Сослуживцы между собой жалели Арчибальда Александровича, сожительницу его поругивали.

Жозефина Вильгельмовна с появлением в доме Арчибальда вздохнула свободнее. Появилась лишняя копейка. И можно было купить что-нибудь выдающееся. Вечера у неё освободились, она зачастила в парикмахерскую. Разве могла она позволить себе это в российской глубинке! Теперь и дочек определила на дополнительные занятия – одну в балетную студию, а младших на курсы английского языка и компьютеров. Счёт в банке стал ощутимо подрастать. Но и хлопот прибавилось – поднять Арчибальда на работу и обеспечить необходимым. Ведь он вставал трудно, а к концу недели падал от изнеможения.

Исподволь наступает шестой день рабочей недели, пятница – на иврите йом шиши. И Арчибальд Александрович, отработав, спит недолго. Так, чтобы к наступлению вечера, а в Израиле говорят шабата, то есть субботы, подняться. К столу собираются все: Жозефина Вильгельмовна, три её дочери и Арчибальд Александрович. Он неизменно деликатен, или неизвестно, как это назвать. Подходит время празднования субботы – зажигания свечей. Их зажигают и гасят электричество. Арчибальд Александрович умилён. Ему чудится, что здесь его семья, а не там, где жена и дочери. К концу ужина Жозефина Вильгельмовна отправляет дочерей спать. Они, умывшись, уходят в спальную. Арчибальд остаётся с Жозефиной. Это заветные минуты.

– Арчи, – ласково просит Жозефина, – расскажи девочкам сказку. И глаза её сыплют искры.

– Да, Жози, – отвечает он, замирая, идёт в спальную к девочкам и рассказывает сочинённую на ходу сказку. Он называет девочек дочками. Они похожи на его дочерей, оставшихся в другом мире. И, дождавшись, когда девочки уснут, возвращается. Жозефина собирает посуду, уносит в кухню. Она в халатике. Это знаковый для Арчибальда халат. Она в нём хранительница покоя, уюта и очага. Арчибальд смакует чай и ждёт. И, когда она уходит в свою комнатку, он с головокружением следует за ней. Теперь в ней величие и доступность.

– Бесцеремонно яркая, – обречённо говорит она.

– Действительно, надо приглушить, – отвечает Арчибальд и уж окончательно гасит свет.

Позади истерзанность трудовой недели. Глаза Жозефины из-под ресниц блаженно зовут и она говорит:

– Арчи, прикрой занавеску. Он подходит к окну. Сумерки долгие. В окне, в провалах между крыш восходит к небесам безразличие моря. И слышится шипящее дыхание зноя, окунающего в волны воспалённое чрево. И с напыщенной уязвимостью погружает в море бордовую незрячесть солнце. Жозефина уже на кровати – поджав под себя ногу. Запрокидывает руки и распускает волосы. Он нервно припадает к её коленям, изящным, утробно желанным, покрывает поцелуями ноги до стоп и шепчет:

– Жози, дорогая…

– Живчик-Живич ты мой живенький, – шепчет она обжигающее, непереносимое, и ерошит его жёсткие завитки.

– Моя госпожа, моя богиня, – роняет он в сумерки расплавленный лепет.

И не лжёт. Млеет от предчувствия, от её надменной кротости и своего неприкаянного рабства. И они ложатся. И медленно поглощают друг друга, смакуют время и одинаково чувствуют, что это, наверное, одно и то же. И что надо подольше удержать мгновение. Но часы исчезают, как их не бывало. Их оглушительно жаль. Арчибальд Александрович соприкасается с душой единственной женщины, обнимает её тело. Для него несравненной ни дотоле ни после, ни наяву, ни во снах.

– Соберём деньги, – сонно шепчет Жозефина, это уже проза, – и купим дом. С садом. Яблонями. Терпи, Арчи, это трудно, а надо. Она говорит, уговаривает, будто он в силах взяться за четвёртую работу. Может быть, в силах. Может быть, для этого и говорит. Скорее всего, нашлась четвёртая работа. Кто поймёт женщину и лабиринты её души. Арчибальду всё равно. Карманных денег у него нет, даже на бутылку воды. Жозефина даёт деньги лишь на оплату автобусов. И ни зигзага в сторону. И – баста. И с этим всплеском в сознании Арчибальд засыпает. Жозефина настраивает будильник, чтобы до пробуждения дочерей он перебрался в салон. Не хочет, чтобы дочери увидели «что-нибудь». Арчибальд спит глубоко, и видятся ему кровиночки-дочери, и сквозь сцепку век увлажняются ресницы. Ему всегда снятся расставания и никогда не снятся встречи. И во сне он чувствует себя размазнёй, не способным прервать нелепость этого бесконечного расставания во имя чьих-то интересов. И проснувшись, он ещё долго ощущает горький привкус бессилия, хотя сон уже забыт и его никогда не вспомнить.

Суббота стремглав проходит. Арчибальд Александрович готовится к следующей неделе. Подкрадывается рассвет. Исступлённо вскрикивает будильник, идиотская запись с напором: «Хозяин, хозяин, вставай, вставай, вставай! Вставай же! Вставай тебе говорят! А-а-а-а! Вставай! Вставай! Вставай!». Это и есть воскресенье, первый день израильской недели – йом ришон. Рядовой рабочий день.

Пора. Арчибальд Александрович встаёт. Поднимает непослушное тело на непослушные ноги. Умывается, завтракает, подхватывает рюкзачок с обеденным свёртком и выходит в утро. Утро ни прохладное, ни жаркое. Цвиринькает вода, увлажняя почву, брызжет на скамейки и асфальт. Возле воды свежо. Он едет на первую работу, засыпает, просыпается, «отбивает» магнитную карту на имя Жозефины Гольдблат. И приступает к работе. Отработав, переодевается, выходит через проходную. До второй работы автобусом рукой подать. На автобусной остановке толпятся люди, и нет места под навесом. Люди молчат. Жарко. Разговаривают лишь двое парней. Арчибальд вслушивается. Не иврит, но что-то знакомое. Надо же, слова его матери, прямиком из детства. Мать говорила на этом языке. Он боялся ступить на горку. «Не бойся малыш. Это не страшно». Арчибальд вслушивается внимательнее. Любопытно ведь – откуда, почему. Странно одет один из них. Слишком одет для раскалённого полдня. «Может, земляки?» – догадывается Арчибальд. «Малыш, ведь ты знаешь, они обнимут тебя – в раю. Девственницы, за той дверью. За тем порогом» – Арчибальд замечает, как один показывает второму на автобус. Арчибальд отвлекается. Это его автобус. И торопится туда, где откроются двери. Люди все здесь, пропускают выходящих. Арчибальд в числе последних, за ним эти двое парней, разговаривающих на знакомом языке. Он ступает на нижнюю ступеньку и снова слышит: «Не бойся, малыш. Девочки уже рядом, почти здесь». Арчибальд поднимается выше, оборачивается и никого не видит, нет и в помине девочек. Но видит лицо парня. У него стеклянные глаза, остановившийся взгляд, дрожащие губы. «Ну, малыш, пора, сосчитай пять и нажми штучку, а я потороплю их». Содержимое этих слов вонзается в Арчибальда изорванным куском стали. Неопровержимостью, невозможностью что-то изменить. Из зноя, из раскалённого тумана глядят на него шесть девичьих лиц. Шесть гримас беззащитности, боли и прощания. И вспыхивает в голове непостижимость мгновения. И распирает грудь шквал безумства и ярости. И в бешеном развороте он хватает парня за плечи, обрушивается туловищем, отталкивая ступени, и падает вместе с ним в накат зноя. И в молниеносности изменений замечает, как смещается в разных плоскостях пространство, вздёрнутое заревом, разлетаются осколки объёмности и ещё успевает воспринять шесть разбегающихся к спасению девичьих фигур.