Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 4)
Очнулся он в охранной клети вместе с бойцами из других стран гостевого контингента НАТО, прислушиваясь к звукам, доносившимся из зала суда, соседним помещением.
– Следующий, – провозгласил судья, и охранники, вытащив из клети греческого матроса, едва стоявшего на ногах. Прокурор, с трудом сдерживая улыбку, зачитал обвинение. Гражданин Греции Янус Козинаки, воспользовавшись доверчивостью девицы лёгкого поведения, впоследствии избил её так, что потерпевшей потребовалась госпитализация.
– Признаёте свою вину? – спросил судья безразличным тоном. Матрос выслушал перевод.
– Ни в коем случае, – заплетающимся языком объявил грек, с монументальной уверенностью в правоте, – эта дрянь меня обманула. Когда мы легли, оказалось, что это мужик. С женской грудью, но мужик. Леди-бой. Оно заранее должно было предупредить. И я ещё целовал это дерьмо в рот…
– Матрос брезгливо, уже в который раз, отёр губы тылом ладони. Прокурор, потребовал пять дней на завершение следственных действий, и греческого моряка увели.
– Следующий.
Следующим повели португальского моремана, пытавшегося обменять на шекели фальшивую евро-купюру в одном из обменных пунктов. То, что банкноту высокого достоинства обязательно проверят на валютном детекторе, морской волк не предполагал. Возмутившись еврейской недоверчивостью, он попытался выколупать конторского служащего из небольшого окошка кассы. За сим его и застали представители правопорядка. Португалец получил свои пять дней, и его увели. Турецкий и итальянский матросы отделались тремя днями. Следующего долго не вводили. За дверью слышался шум, призывы о помощи и приглушённый рёв. Наконец, дверь распахнулась, и в зал ввели чернокожего великана, закованного едва ли не в средневековые кандалы.
Обвинение зачитывали около часа. С полторы сотни покореженных автомобилей. Изувеченное городское имущество. Перебои с электроэнергией в районе происшествия. Несколько десятков раненных в различной степени тяжести блюстителей порядка. Перекрытое на несколько часов движение транспорта на центральной улице города. Очки судьи сами собой поползли вверх, открывая расширенные от изумления глаза. Именно в этот момент двери снова открылись, и в тишине помещения наступило безмолвие. В зал при парадном мундире, орденах и регалиях чётким шагом вошёл боевой адмирал военно-морского флота США. И за ним десять, совершенно подобных арестованному морпеху, монстров в униформе военной полиции флота. Господа выстроились по обе стороны от своего военачальника и замерли неподвижными изваяниями. Подсудимый на глазах сделался меньше ростом и попытался встать по стойке смирно, но командир на него даже не взглянул. Лишь несколько секунд адмирал наблюдал за эффектом. Лицо его дышало властью. Высокий, средних лет муж с идеальной сложением смотрелся впечатляюще даже в сравнении со своими гигантами сопровождающими. Адмирал ступил вперёд и заявил беспрекословно:
– Ваша честь! От имени Соединённых Штатов Америки, американского народа, нашей армии, военного флота и от себя лично я приношу искренние извинения за отвратительный инцидент, в котором оказался замешан, присутствующий здесь в качестве обвиняемого, мой матрос. Я, адмирал военного флота США даю свои личные гарантии на… тут адмирал выдержал паузу, взглянул судье в глаза и лишь затем продолжил, – то, что все пострадавшие владельцы получат денежные компенсации, достаточные для приобретения новых автомобилей на класс выше, чем имели до этого. Городское имущество будет полностью восстановлено. Пострадавшие полицейские пройдут лечение в лучших клиниках Америки. Им тоже выплатят компенсации. Ваша честь, я прошу у вас, и в вашем лице у всего государства Израиль, лишь одного. Верните мне моего солдата. Какие бы наказания ему не грозили здесь, на моём корабле они окажутся несравнимо более тяжкими. Адмирал повторил паузу, позволяя судье осознать смысл сказанных им слов:
– И ещё, – добавил он гораздо тише, но так, чтобы слова были слышны в непререкаемом безмолвии, – без своего бойца я! Адмирал США! Кристофер Роузи! Отсюда не выйду!
Десантник Доминик, уняв дыхание, вытянулся в струнку.
Арчибальд, раб Жозефины
Они родились в одном городе, и, если встречались, то случайно, мельком, где-нибудь. Но однажды их судьбы переплелись.
Жозефина Вильгельмовна Гольдблат8, дочь портного Вили, обшивающего сливки общества – от приходского священника до губернаторской тёщи. Заглазно Жозефину называли «Золотая бл*дь», имея в виду её фамилию и будто бы чрезмерную чувственность. Она выглядела экстравагантной.
Арчибальд Александрович Живич носил имя деда – фанатика революционера из Герцеговины, клинком окорачивавшего наскоки врагов на большевистскую Россию. Во внуке, казалось, похоронена неукротимость деда – Арчибальд смотрелся тихоней, несмотря на уголовное поприще отца и восточный крен матери. Отец сгинул в тюремных передрягах, матери не стало ещё раньше.
Побывав трижды замужем, Жозефина Вильгельмовна всерьёз задумалась о будущности дочерей, по одной от каждого из супругов. Жизнь назойливо напоминала об этом. Если бы Виля оплачивал часть расходов дочери! Но он не прощал ей эротическую неряшливость. Бывшие мужья прятались от алиментов. И Жозефине приходилось «крутиться» в одиночку. Испробовала всё – от официантки до содержанки, свести же концы с концами не удавалось, и робкая мечта переросла в убеждённость. Жозефина Вильгельмовна решилась на эмиграцию в Израиль. Мешала единственная загвоздка – требовалось согласие бывших супругов на выезд детей. Мужья возражали. Нежданно-негаданно портной Виля, взволнованный решимостью дочери, подыскал резвого адвоката. Проныра виртуозно обставил дела. Одного из супругов сразил дьявольской осведомлённостью о его криминальных просчётах. Второго соблазнил процентами от продажи Жозефиниого жилья. Третьего вызвал в суд, и суд обязал ответчика не чинить препятствий в вывозе ребёнка за границу. Перед Жозефиной распахнулись врата в Землю Обетованную. И она засобиралась.
Робость всегда причиняла Арчибальду Александровичу неудобства. Рядом с женщиной его корёжил озноб. Как-то на студенческой вечеринке он потанцевал с пышной сокурсницей, и после этого стал упорно осаждать девушку. Повстречавшись месяц-другой, добился руки и сердца. Через год молодые супруги стали родителями. Остались в родном городе, нашлась работа. Но зарплата выходила хилой. В безденежье и недостатках родились ещё две дочери.
Для Жозефины Вильгельмовны началась израильская жизнь. Сносно, пока пополнялась «корзина абсорбции9». Доставало на оплату квартиры, налоги, насущное. Но, когда корзина вышла, в полный рост поднялась нужда. Слабенький иврит10 Жозефины Вильгельм овны не позволял свободно конкурировать в поисках работы. О профессии предстояло забыть. Оставался «никаён10», удел репатриантов. Трудилась тяжко, зарплаты вместе с пособием матери-одиночки не хватало. И она ушла в «никаён11 по-чёрному». Убирала в частных квартирах, договорившись напрямую с хозяевами. В затылок дышала опасность. Стоило недоброжелателям «настучать» в налоговую службу, и за Жозефиной Вильгельмовной потянулся бы нескончаемый шлейф штрафов. Из-за безвыходности приходилось рисковать. Зато «чёрный» никаён стоил вдвое против минимума. К тому же Жозефину Вильгельмовну мучила ностальгия. Память о вкусе прохлады, насыщенном терпкостью хвои, не давала ни есть, ни спать. И Жозефина Вильгельмовна бесповоротно решила повидаться с близкими. Представляла – как там идёт жизнь. Как раз это и казалось невероятным: жизнь там идёт без неё. И стала откладывать деньги.
Арчибальда Александровича удручали невзгоды. Семья голодала. Он подрабатывал. Но работа валилась из рук. Надоедала беспризорная обида – для того ли протирал студенческие штаны, чтобы грести мусор? Он менял работу – хлопоты множились, а зарплата подрастала ничтожно. Пустые карманы, поднятые с земли окурки, приятели бомжи. В глазах жены угадывались тоска и сварливое прорицание. Давила растерянность. Зрела опухоль безвыходности, зрела и – вскрылась. Жена, безропотное существо, сразила Арчибальда Александровича обидными и непростительными, как пощёчина, словами. Захлебнувшись в горечи, он ушел из дому. Хотелось прекратить всё – но не сумел решиться. Спрашивал себя и отвечал: не смогу, страшусь смерти. Оставалось мириться. В ломбарде заложил обручальное кольцо. Память об удаче, о надежде на лучшее. Он бродил по городу, изредка ел и ночевал, где придётся. Непогода судьбы дурачила его миражами – морскими бризами, заснеженным величием гор, колоритом чужих городов. Логика тормозила психический натиск, подсвечивая сомнительность причуд.
Однажды Жозефине Вильгельмовне повезло. Подобрались богатые семьи – она убирала в квартирах, не торопясь, иногда отдыхая за беседой с хозяйкой. И улыбнулась удача – выделили социальное жильё. Через полгода Жозефина Вильгельмовна обрела финансовый простор. Отнесла в туристическое агентство паспорт, заказала билеты и улетела с дочерями в Россию. Бродила по родному городу, легко вспоминалось прошлое. Дышалось далёким и близким.
Арчибальда Александровича знали на бирже труда. Зазывали – авось, устроит работа. Или разводили руками. В который раз подался туда. Задумавшись, никого не замечая, устроился в автобусе, подле женщины у окна. Ею была Жозефина Вильгельмовна. Так и встретились их судьбы. Они, почувствовав это, разговорились. Арчибальд Александрович жаловался на невезение. Жозефина Вильгельмовна заботливо внимала. Они провели вместе день. Расходы оплачивала она, не позволяла ему платить, и это остро взволновало Арчибальда Александровича. Расставаться не хотелось обоим, она пригласила его к себе. Выезжая в Израиль, оставила за собой квартиру, и кстати, ведь цены подскочили резко.