Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 3)

– Слава Аллаху, застал тебя живым, – ответил, – прилетел и сразу к тебе. Здесь у меня встречи. Решу проблемы и снова сюда.

– Торопишься? У меня тоже времени в обрез. Может быть, ровно столько, чтобы дождаться тебя ещё раз. Какие новости?

– Новостей много или почти нет. Шахбану Фарах – достойная половина почившего праведника. Светлое служение. Престолонаследник честолюбив. И делает всё, чтобы возвратить престол. Наладил контакты с оппозицией. Режиму фанатиков нет дела до граждан, он беспокоится лишь о своём выживании. Многие соотечественники в изгнании контактируют с нами. Если с позволения Всевышнего Кир воцарится, мы ещё увидим рядом благословенные и дружественные знамёна Израиля и Ирана.

– И да свершится, – ответил Абрам, благоговейно приспуская веки.

– Прости, тороплюсь, – сказал, – как только освобожусь, буду у тебя снова.

– Ещё минуту. Открой шкаф и принеси.

– Что именно?

– Ты увидишь.

Из спальной вернулся с футляром.

– О Аллах, – прошептал, – разве это возможно? Столько лет? Здесь? Моя гитара?

– Сохранилась, как видишь. Теперь, наконец, зазвучит что-нибудь не подвластное времени.

Открыл футляр и вынул гитару осторожно, будто могла превратиться в пыль. Взял визитную карточку, прочёл и вернул в футляр. Подтянул струны. Запел тихо, не отрывая взгляда от Абрама.

«When you got a good friend that will stay right by your side⁷,

When you got a good friend that will stay right by your side»

И, продолжая перебирать струны, речитативом, в плавном течении звуков, сказал:

– Фарах просила передать поклон Фарор. Как быть?

– Передашь, когда вернётся с рынка, – ответил Абрам.

– Передам, когда вернусь к тебе, – поднялся Джаваншир.

И они простились без лишних слов. Липко зачмокали подошвы. Проводив гостя, Алекс устроился напротив.

– Никогда не слышал, как звучит на фарси блюз, – сказал он Абраму.

– Блюз? На фарси? Как и везде. Блюз – это когда хорошему человеку плохо, – ответил Абрам, – и, чтобы не свихнуться, приходится выковыривать радости из очередного дерьма.

С закатом солнца, когда краски дня остыли, а улицы казались задрапированными в предрешённость, возвратилась Фарор. И Алекс ушёл.

И они, Абрам и Фарор, остались наедине. Дарованная судьбой встреча, роковая, как догорающая свеча, горестная, как разлука.

– Мне трудно, Фарор, – пролепетал Абрам.

– Что с тобой? – смятенно взвилась Фарор, – чего-нибудь не хватает?

– Если бы, – успокоился, – ведь больше, чем есть, мне уже не нужно.

На каменном полу бесчувственно обнялись тени.

Хищно, косо и навзничь упал вечер.

Равновесие исполосовала сирена амбуланса.

Америка, Америка

Хайфа пробуждалась. Неспешно, но верно выбиралась из полусна, своего неизменного состояния. Не война, не теракт, не наводнение и не пожар. Всё это сравнительно давно не будоражило древний город-порт, построенный ещё в римскую эпоху. Но вот военно-морские учения стран НАТО подзадоривали. В бухте настоящий морской парад: крейсеры и эсминцы, десантные корабли и тральщики, фрегаты и субмарины. Всё дышало движением. Небольшой буксир поклонился греческому фрегату, предлагая помощь. Но тот отправился поближе к итальянскому ракетоносцу. Турецкий тральщик в помощи не нуждался. Но весь флот будто съеживался на фоне американского авианосца. Этот монстр, будто заплывший сюда из далёкого будущего, заполнил собою горизонт, уничижая мелкие судёнышки, ещё несколько минут назад в смешной гордыне требовавшие буксира. Русалки поблизости наверняка зарылись поглубже в ил. Прочие беспечные ихтиандры предпочли прикрыть жабры разноцветными тельцами медуз, одновременно задействовав свои не слишком развитые, но вполне дееспособные, лёгкие. Даже Нептун, от греха подальше, прикинулся портовым кнехтом. «Эйзенхауэр», на борту которого кроме обычного экипажа находился морской десант, тем не менее, проявил благородство и остался на внешнем рейде хайфского порта. Из трёх тысяч бравых американских морпехов треть давно мусолила в руках долгожданные увольнительные, жадно всматриваясь в портовые краны, склонившие башенки в подобострастных поклонах. Краны были последней преградой между ними и затаившимся городом. Небольшие пассажирские суда, собранные из всех израильских портов, уже второй час совершали короткие круизы, доставляя экипажи в порт. Там для военных моряков был отведён отдельный причал, к которому пришвартовали громадную свежеокрашенную баржу. Пассажирские суда причаливали к ней сразу с нескольких сторон. Авианосец извергал из себя легион двухметровых близнецов, отличавшихся друг от друга лишь цветом кожи, пока их поток не иссяк.

В местные питейные заведения спешно завозили алкоголь. Много. Профсоюз жриц любви объявил о «всеобщей воинской повинности», призвав под ружьё даже удалившихся на покой сотрудниц пенсионного возраста. На берегу имперцы вели себя прилично. Почти. Во всяком случае, старались изо всех сил. Исправно платили и лишь иногда пошаливали, расправляя затёкшие в морском путешествии чресла. Громилу Доминика в компании такой же, как и он, десантуры, алкоголь не брал. Ни в ближайшем баре нижнего города, ни во втором, уже на Адаре, среди лётных техников, ни в третьем, повыше, в скоромном одиночестве. Куртизанки его чурались и, словно сговорившись, отказывали в ласках. Чем он им не угодил, этот двухметровый, бугрящийся канатами чудовищных мышц афроамериканец, было не ясно – ни ему, ни сотоварищам. Доминик оказался в одиночестве, потому что просто, банальным образом, потерялся. Вышел в уборную, а когда вернулся, не обнаружил доступных объектов. Лишь безобразная толстуха-филиппинка толкала впереди себя инвалидную коляску с антикварной старухой. До того – это он хорошо помнил – свободные девушки повстречали израильского бойца с автоматом. Автомат был едва ли не больше самого солдата. Американцы окружили воина, разглядывая его сверху, и снисходительно улыбались. С кем же он собрался драться, имея такую физическую мощь? Доминик долго бродил по городу, поражаясь тому, что никто не желал говорить на английском с привычным ему новоорлеанским акцентом. Ужасно раздражал тот факт, что люди не понимали скромных желаний простого американского десантника. Выпить, закусить и немного развлечься. Наконец, после очередного питейного заведения и, как на грех, обидного отказа падшей, но милой красотки, Доминик сильно обиделся.

В поисках счастья матрос успел забраться на вершину горы Кармель. В сердце города. Он стоял посреди самого престижного района Хайфы на центральной улице, с ненавистью оглядывая улыбающихся ему прохожих. Чему могли радоваться они в своём полуживом Израиле? И когда стайка молодых девчушек, восторженно запрокинув смазливые мордашки, зашли на третий круг вокруг гигантского моремана, тот не выдержал. Он взревел, сорвал, словно травинку, ближайший фонарный столб и ринулся в атаку на «ветряные мельницы» Святой Земли. Первую, новенький аристократический «Мерседес», аккуратно припаркованный у тротуара, он одним ударом раскроил пополам. Вторую, плебейскую «Мазду», изуродовал двумя косыми ударами от плеча, справа налево и обратно. Третья, родной ему «Шевроле», не вызвала в разъяренном гиганте никаких родственных чувств, и он, пробив капот, вогнал фонарное копьё в асфальт. Крики ужаса прохожих, предсмертные стоны сигнализаций умирающей машинерии и далёкий вой патрульных с проблесковыми маячками не могли смягчить сердце новоявленного Дон-Кихота. Чёрного рыцаря, закованного в броню мускулатуры. Вдоль дороги на несколько километров вперёд виднелись припаркованные автомобили, эти железные сорняки. И он, приезжий Косильщик, вплотную займётся их прополкой! Позади кто-то настырно гудел, с наглым бесстыдством подмигивая сине-красными вспышками. Косильшика мало интересовали заигрывания, он просто не обращал на них внимания. «Жук», доисторический немецкий «Фольксваген» позорно просел под тяжестью фонарного столба, многократно усиленной кинетической энергией удара. Несколько человечков в небесного цвета униформе неожиданно повисли на фонаре, мешая размаху. Доминик небрежным движением смахнул одного, слегка придушил второго, а третий просто взлетел на избавившимся от лишней ноши столбе туда, где нашёл краски сродни своей одежде. Где-то там, в голубом безбрежье, он, видимо, и остался, потому что когда фонарь опустился и расплющил гордого самурая «Паджеро», человечка уже не было видать окончательно. Расчистка продолжилась без помех. Косильщик успел продвинуться едва ли на сотню метров, когда пространство вокруг него полностью поглотили красно-синие всполохи. Человечки, порождённые сине-красным туманом, что-то кричали, смешно разевая рты. Маленькими ручонками, они, словно лилипуты против великана, пытались пригнуть Доминика к земле. Но тот, в отличие от Гулливера, не дремал. Поудобнее перехватив руками своё оружие, он воспроизвёл фонарным столбом метательную технику молота, раскрутившись вокруг своей оси. Помогло. Сине-красное всё ещё наседало, но его носители уже не мешали. Доминик двинулся дальше.

На этот раз ему удалось продвинуться без затруднений метров на триста. Но, оказалось, разноцветное зарево лишь взяло передышку и разродилось на этот раз сильно подросшими человечками. Они, хоть изрядно покрупнели, цепляться к морпеху не торопились. Лишь перекрыли Доминику дорогу, синхронно выставив вперёд руки. Из этих рук что-то по-змеиному зашипело, и в глазах Косильщика заплясали раскалённые бесики. Сильно защипало в носу. Затем стало драить горло, сковав дыхание. Следом, как из воздуха, возникли мутанты с отвратительными на вид рылами, огромными блюдцевидными глазами и хоботами вместо ртов. Наивные израильтяне. И после этого они станут клясться, что не имеют ядерного оружия? «Ш-ш-шу!», – сообща выдохнули уродцы, и Доминик перестал видеть, дышать, осязать и даже чувствовать. Он упал на одно колено. Попытался встать, но несколько молний тут же парализовали его мышцы, следом и сознание. Морпех Доминик, гордость американского военно-морского флота, бесславно рухнул на горячий хайфский асфальт.