Марк Квит – Дилижанс для Сумасшедших (страница 2)

Вслушался, ничего не происходило. Как будто вообще ничего не должно было произойти. Как будто время исчезло.

Стрелку часов подтолкнул звонок в дверь.

Стену взяла на абордаж соседская мебель.

Давно ли было! Остановился у двери с табличкой «Семья Заравшан», позвонил. Дверь отворила хозяйка. Поздоровался, а она ответила, паузой обозначив расстояние. В выражении её лица угадывалось величие айсберга. Но и разочарование самоубийцы, недооценившего свою жизнестойкость. И озадачила с первой минуты знакомства:

– Мои требования, Алекс: являться вовремя, работать честно и не нарушать первых два.

– Разумеется, – ответил равнодушно, – это, кстати, мои права.

– Надеюсь, и правила тоже. Смотри, всего полчаса работы из трёх обязательных, – продолжила она, – где такое найдёшь!

– Согласен, действительно, прогрессивный подход.

– Поэтому я вправе рассчитывать на благодарность. Постарайся запомнить.

Ого, и не обожгись! Оказывается, обязан быть благодарным. Вот как легко попасться. Кажется, не подавал повода. Зато какая чопорность. И фамильярность, приспособленная к употреблению едва ли не на брудершафт! Дескать, будь строг к себе и осмотрителен. В твоём положении лучше принять всё, что есть, и не возмущаться, и с рвением выполнять. И при этом выглядеть благодарным, а значит, то и дело восхищаться достоинствами работы и работодателей. И благоговейно выслушивать напутствия.

– Твоя обязанность – помочь искупаться Абраму, – продолжила она, сдержанно приглашая в салон, – знакомься и будь внимателен.

Старик на постели доступен. Лыс, под простынёй слабость и худоба. Подошёл к нему, протянул руку. Ответное пожатие короткое и дрожащее, но отнюдь не вялое.

– Не соблаговолит ли мой друг рассказать, откуда у него изысканный сленг, – взглянул старик с проникновенностью, – я хотел знать, откуда он так хорошо знает фарси.

– Я из Азербайджана, – оживился, – на лестничной площадке, в соседней квартире, жил беженец. Иранский демократ – так он себя называл. У нас была странная дружба – мы разговаривали. Он женился на азербайджанке, напивался, а пьяный бил её и плакал.

– Несчастные соотечественники, – продолжал старик, – куда только не бежали. А многие и этого не успели.

– Часто думаю, чего людям не хватает в радостях жизни, – передёрнул плечами.

– Не всем, мой друг, не всем, но за малым исключением, – заметил старик, – не хватает вседозволенности. Власть – лакомый кусочек на острие кинжала. Во всех оболочках социального устройства. Даже в семье.

Вот так, семья Заравшан, Абрам и Фарор. Занятно – прожили жизнь, должны были повторять друг друга, как близнецы. И так не похожи. И что теперь?

Хамсин⁴ вымел из пустыни горчичную пыль.

Единственное спасение – живительный глоток.

…Замок вначале не поддавался, и Абрам забрюзжал, надеясь остаться не услышанным.

– Вот так новость, – услышал в раздвигающийся просвет, – кого-кого, а тебя никак не ожидал лицезреть здесь.

– Моя Фарор резко ослабила слежку, – ответил Ему Абрам.

– Что со мной, – сказал Он, – не могу поверить собственным ушам.

– Это факт, проходи, – двинулся впереди Абрам, налегая на палку.

В салоне они расположились друг против друга. Впервые за несколько месяцев – без Фарор.

– Знаешь, сегодня не будем мыться, – сказал Абрам, – побездельничаем для разнообразия вволю.

– Как хочешь, – согласился Он, – иногда бывает восхитительным ничего не делать.

– И сегодня ты решишься остаться со мной подольше? – спросил Абрам, разглядывая палку.

– Почему бы и нет. Куда мне спешить, – снова согласился.

– Не знаю, вдруг, были планы, – сказал Абрам, – это мне некуда идти. Всё моё со мной. Могу потрогать, не выходя из квартиры. Но это грустно. Лучше начнём с кухни. Угощу тебя настоящим персидским кофе. С кардамоном. Фамильный рецепт.

И они перебрались в кухню. Он внимательно следил за руками Абрама. Руки Абрама дрожали, но выручал долголетний опыт. Кофе оказался с привкусом лимона и в меру терпким, а густой камфорный запах создавал иллюзию незапамятного знакомства.

– Хочешь ещё? – спросил Абрам.

– Нет, кофе слишком вкусен. Не стоит размножать впечатление, – ответил Он.

И они возвратились в салон.

– Зуд меня одолел, это предчувствие на хорошую новость. Помассируешь мне спину? – спросил Абрам, устраиваясь в постели, – какие у меня ещё радости. Ты ведь умеешь.

– И даже сносно.

– Смелое высказывание. Почему ты не массажист?

– Одного не хватает – лицензии.

Чувствовалось чьё-то присутствие. С фотографий на стене смотрели молодые лица. Мужчины в военной форме. Замершие войсковые шеренги.

– Как-то не выдавалось случая поинтересоваться. Спросить об этих бойцах, – сказал Он Абраму.

– Это моя эпопея. От грёз до свершений. Апогей удачи. Всё, что было, – ответил Абрам.

– А эти два человека рядом?

– Уже история: Его Величество Шах Ирана и я – ныне развалина, разбитый недугами приживала, – ответил Абрам, – а в то время начальник личной охраны, главный телохранитель Шаха.

– Ого! – присвистнул, – вот он кто – Абрам Заравшан! А парень, что на всех фото позади тебя. Твоя тень?

– Нет, мой названный брат. Когда власть в Иране захватили фундаменталисты, многим пришлось уносить ноги. В первую очередь Шаху. И я оставил названного брата вместо себя. Только ему доверял. Успел научить его всему, что умел. Мне предстояло осесть в Израиле, где ещё! Ведь я – еврей. А Он – он до сих пор при императорской семье. Уйма лет с тех пор.

Часы на стене мерно цокали, отвергая обратимость. Старческое тело предъявляло времени отдельный счёт – отметины эпохи, но вздрогнуло от звонка в дверь.

Он взглянул на Абрама, поднялся открыть.

В глазок виднелась исполинская стать.

Негаснущая вспышка, озарение души. Ещё недавно – мальчишка с гитарой под «Армянским клубом», завсегдатай тротуара на шумном бульваре Вали-Аср. И что теперь? Скользит по мрамору во Дворце Ниаваран, резиденции царской семьи! Сопричастен к жизни титулованных особ! Дышит ароматами парка, куда не заглянет прохожий! Как странно сложилось. Благословенны замыслы Всевышнего, пославшего двух бродяг поживиться скудным заработком уличного певца. И признательность благодетелю. Хотя до сих пор не понять – что именно так расположило Абрама. И не верится в чудо. В конце концов, необратимость не может быть вечной, поэтому и кажется зыбкой. Слишком уж контрастной оказалась перемена в жизни.

На центральной аллее снова показался тандем изящества, два женских силуэта, Фарах и Фарор. Шахбану⁵ со своей неразлучной наперсницей.

– Наш протеже, – сказала Фарор, чуть обернувшись, – ты знаешь, дорогая, он удивительно музыкален. Его конёк – блюз.

– Да? Рада знакомству. Как твоё имя, юноша? – спросила Фарах.

– Джаваншир, – ответил и добавил, чувствуя неловкость и прилив краски к щекам, – Ваше Величество.

– Прости ему, милочка, он не по возрасту неуклюж, – смягчила ситуацию Фарор, – и пока ещё не вырос из застенчивости.

– О да, сестрица! Застенчивость – одно из уникальных человеческих проявлений, – ответила Фарах, – но скажи, Джаваншир, ведь у тебя азербайджанское имя?

– Ваше Величество, – ответил, почему-то чувствуя смутное недоверие, – я и есть азербайджанец.

– Вижу, вижу Абрам вдумчиво подошёл к выбору нашего окружения, – сказала Фарах, – итак, Джаваншир, надеюсь, ты не станешь противиться тому, что мы родственники.

Не нашёлся что ответить, в душу паводком хлынуло умиление, глаза напротив лучились.

Дворец, казалось, воспарил в поднебесье.

Стволы эвкалиптов вытянулись во фрунт.

…Сначала исполин осведомился, проживает ли здесь чета Заравшан. И, получив ответ, поторопился войти. Как ревнивый муж в спальную. Куда ещё можно было в этой квартире попасть, кроме кухни или салона? Измочаленный схирут⁶! Взгляд Абрама, как выстрел, как извержение.

– Брат мой! Неужели! Джаваншир! Наяву Джаваншир!

– Здравствуй, мой дорогой Абрам! – подхватил в объятия тщедушное тело, легко опустил и сел напротив. Стул болезненно застонал.

– У меня был зуд, предчувствие, – сказал Абрам после минуты положенного молчания и кивнул на Алекса, – вот он подтвердит.