Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 38)

Еще в царские времена ловкость и удаль чеченцев стали в России притчей во языцех. Генерал Алексей Ермолов, командующий царскими войсками на Кавказе, высказывал особое раздражение этим «упрямым и опасным народцем», а один из его офицеров признавал, что в горах и лесах ни одно войско в мире не может победить чеченцев из-за их меткости, отчаянной смелости и отличных военных навыков[416]. Их способность противостоять российским войскам, превосходящим их по численности и вооруженным самым современным оружием, лишь укрепила их образ.

В то же время чеченские бандиты становились все более мощной силой в российском преступном мире, хотя, вопреки легендам, они не были ни всемогущими, ни вездесущими. Во времена Дудаева Чечня стала настоящей вотчиной криминала. В республике процветали фаворитизм, коррупция, непотизм и кумовство. Численность чеченской полиции внезапно выросла с 3000 человек, по стандартам советских времен, до 14 отдельных служб общей численностью около 17 000 вооруженных служащих, когда сотни бывших боевиков и киллеров массово давали присягу и становились «полицейскими»[417]. А центральный банк Чечни стал настоящей мечтой мошенников, фальшивомонетчиков и специалистов по отмыванию денег. Только в 1992 году из Центрального банка России через так называемые авизо было украдено не менее 60 миллиардов рублей (что в те времена равнялось 700 миллионам долларов). Авизо представляли собой подтверждающие документы, которые использовались для управления сделками между разными подразделениями российской банковской системы. Коррумпированные сотрудники чеченского банка составляли такие документы, а их сообщники потом везли их в Москву и снимали там по ним деньги. Когда Москва решила вернуть средства по авизо от своих чеченских партнеров, оказалось, что в архиве банка таинственным образом не оказалось никаких документов, касающихся денег или клиентов[418]. Желание видеть Чечню частью Российской Федерации дорого обошлось Москве.

После смерти Дудаева в 1996 году его преемник Аслан Масхадов попытался противостоять совсем уж откровенным формам бандитизма. Однако его усилия были ограничены недостатком ресурсов и власти. Они были сведены на нет после вторжения российских войск 1999 года. Нынешний пророссийский режим Рамзана Кадырова, хотя и заявляет о том, что при нем в Чечне отмечается самый низкий уровень преступности среди всех российских регионов[419], точно так же находится под влиянием беззакония, бандитизма и коррупции. Более того, как будет показано ниже, он может считаться основой для формирования единого преступно-государственного синдиката в Чечне.

Две Чечни

Преступники приезжали в Чечню со всего мира — им не было места в их собственных странах. Но в Чечне они могли жить очень хорошо.

Москва, особенно во времена Первой чеченской войны, говорила о том, что сражается с бандитским режимом в Грозном, связанным с обширной чеченской криминальной диаспорой по всей России. Так, в 1996 году министр внутренних дел РФ Анатолий Куликов утверждал, что лидеры сепаратистов планировали отправить боевиков в Москву для получения контроля над банками и компаниями, тем самым начав новый раунд войн за территорию. Он заявлял, что расширение бандитских войн направлено на полную дестабилизацию России[421]. Хотя режим Дудаева был, вне всякого сомнения, криминализован, но существовало заметное различие между сетями, оперировавшими в Чечне и за пределами республики. Николай Сулейманов, влиятельный чеченский бандит по кличке Хоза, характеризовал эту ситуацию как «две Чечни»[422]. Между ними имелись определенные связи, в основном через родственные узы, заключались сделки, а люди постоянно перемещались из одного мира в другой. Однако эти отношения носили исключительно прагматический характер; чеченские банды, действующие на территории остальной России, стремились сократить свои связи с родиной. Отчасти это было вызвано страхом перед репрессиями со стороны властей, способных увидеть в них «пятую колонну», а отчасти отражало серьезный и все углублявшийся культурный разрыв между чеченцами, ведущими свои дела в более широком пространстве, и теми, кто оставался замкнутым в тесном и небольшом мирке традиций и родовых обычаев. В 1995 году Дудаев потребовал, чтобы «крестные отцы» «братвы» оказали его режиму финансовую поддержку; те не только отказались, но и решили на сходке в Москве запретить любую прямую передачу денег, людей или оружия сепаратистам[423]. Бывший руководитель президентской гвардии Дудаева Руслан Лабазанов вступил в конфликт с чеченским лидером в 1993 году и на какое-то время с молчаливого согласия российского правительства стал «крестным отцом» чеченских банд в Москве, именно потому, что он выступал против какой-либо поддержки Дудаева[424]. Этот раскол лишь усилился во времена Путина и в ходе Второй чеченской войны, когда чеченской «братве» четко дали понять, что любая попытка поддержки сепаратистов в Чечне приведет к жесткому наказанию.

Кроме того, «братве» не нравился рост исламского радикализма в Чечне и среди сепаратистов. Хотя чеченцы и исповедуют ислам, это (что видно, в частности, в поведении Борза) выражается в весьма умеренных формах. Страсть бандитов к деньгам, власти и красивой жизни не сочетается с пуританскими идеями джихадистов, да и с идеей открытого вызова российскому государству, за которым могли последовать репрессии. К примеру, когда в 2000 году «Аль-Каида» (запрещена в РФ. — Ред.) решила поставить оружие своим союзникам-исламистам, чеченские банды снова отказались сотрудничать, и в конце концов джихадистам пришлось заплатить этнически русским бандитам, которые ввезли оружие в республику, спрятав его в военном конвое[425].

В самой Чечне многие лидеры сепаратистов занимались и достаточно прибыльным бизнесом, связанным с похищениями людей, грабежами и контрабандой наркотиков. К примеру, Арби Бараев был и предводителем сепаратистов, и бандитским главарем, который заявлял о своей лояльности Дудаеву, но использовал свою личную армию, чтобы зарабатывать миллионы на контрабанде нефтепродуктов, похищениях и наемных убийствах. Позже Масхадов пытался его арестовать, и в результате Бараева начали разыскивать обе стороны конфликта. Тогда он не только перешел к исключительно преступной деятельности, но и решил пойти в наемники к исламистам. В 1998 году «Аль-Каида» пообещала ему (а возможно, и заплатила) 30 миллионов долларов за то, чтобы похитить и затем обезглавить трех британских и одного новозеландского инженеров-связистов[426]. Бараев был убит российскими спецслужбами в 2001 году, и его судьба может служить интересным примером того, что слияние войны и преступности часто приводит к появлению странных союзов: по некоторым данным, убийцы Бараева воспользовались в его поиске информацией, негласно предоставленной людьми Масхадова.

«Братва» в России

Чеченцы — самая серьезная организованная преступная угроза из всех, с которыми мы сталкиваемся. Их действия определяются возмущением против России, у них есть многовековое чувство взаимовыручки, а кроме того, самое современное вооружение и снаряжение.

Хотя полицейские в России любят рассказывать о «чеченской угрозе», не только само количество чеченцев невелико (они составляют менее 1 процента общего населения страны, и большинство проживает в Чечне), но и их «братва», пусть сплоченная с этническо-культурной точки зрения, куда более аморфна в структурном отношении, чем славянская. Банды, входящие в состав «братвы», яростно защищают свою автономию, а любые лидеры, возникающие в подобной культуре, могут управлять только своими собственными бригадами, используя моральный авторитет удачливого абрека. С другой стороны, эти банды обладают большей сплоченностью благодаря общему обостренному ощущению национальной идентичности. И несмотря на то что они способны на жесткие междоусобные конфликты, сознание, что они окружены врагами (в частности, русскими), позволяет «братве» в целом сохранять необычно высокий уровень солидарности. Все споры, как правило, разрешаются путем переговоров при участии уважаемых старейшин.

Во многом чеченская организованная преступность основана на традициях чеченского общества. Андрей Константинов отмечал, что «для того, чтобы выжить, чеченский народ был вынужден развить свою внутреннюю организованность до самого высокого уровня среди всех народов Кавказа»[428]. Их группировки представляют собой либо небольшие банды, сплоченные вокруг одного или нескольких харизматичных и влиятельных лидеров, либо объединение таких банд. Однако их структура не пирамидальна, а скорее напоминает снежинку: полуавтономные группы сходятся к координирующему центру — совету старейшин[429]. Отчасти это соответствует основополагающим элементам чеченского общества, которыми являются некъи, или семьи в расширенном составе, и тейпы — кланы, состоящие из различных семей. Эта схема также применяется к участникам банд и при приеме новых членов. Сначала небольшие банды обычно формируются вокруг прямых родственных или других личных связей. К примеру, обосновавшаяся в Москве группа под руководством бандита по кличке Малик состояла из 22 основных участников, из которых семеро были его прямыми родственниками, а еще девять происходили из его тейпа Ялхой[430]. Потом они объединяются в более крупные группировки — либо по территории, на которой они работают, либо на основе тейпов, из которых происходят их лидеры. Малик и его банда входили в состав Останкинской сети, банды, которая в 1990-е и начале 2000-х годов доминировала в северо-восточном округе Москвы с тем же названием и управлялась участниками клана Ялхой. Такой сплав родства и личной лояльности помогает объяснить и высокую степень единства внутри чеченских преступных групп, и сложности при попытках властей проникнуть в них или найти информаторов.