Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 37)

Сестра Борза умерла в переполненном и неотапливаемом железнодорожном вагоне. Охранники просто выбросили ее тело наружу на одной из остановок. Оставшаяся часть семьи добралась до Братска в юго-западной Сибири, где им было приказано остаться. В итоге они прожили там 25 лет. Борзу, его старшему брату и их родителям чудом удалось пережить изнурительно жаркое лето с постоянными атаками полчищ комаров. Им не выделили никакого жилья, а их продуктовые карточки принимали далеко не в каждом магазине.

Тем не менее им удалось выжить. Они заняли заброшенную избу и добывали себе пропитание охотой за чертой города. В 1947 году отец Борза смог найти работу на строительстве нового лагеря для заключенных. Удивительно, но в том же 1957 году, когда семье Борза было разрешено вернуться на родину, сам он пошел добровольцем в Советскую армию. Об этом он рассказал, пожав плечами, как об обычной «мужской работе». Думаю, что этот выбор был лучше, чем тяжелая жизнь в Братске или попытки его семьи вернуть себе хутор, где за время их отсутствия поселилась русская семья (это дело началось обращениями в суд и в местный комитет КПСС, а закончилось угрозами и сгоревшим автомобилем). Борз стал снайпером и разведчиком и после десяти лет службы вернулся домой сержантом. Он стал заниматься различными махинациями с применением силы и дорос до преступного синдиката в Шали, втором по размеру городе Чечни. По его словам, «как только я вновь обрел свою семью, своих братьев, мы принялись заботиться друг о друге. Мы сражались, жили и росли вместе».

И нужно сказать, что им удалось добиться определенного успеха. Его «карьера» была непростой, однако ко времени нашей с ним встречи он уже стал одним из самых опасных киллеров в Москве. Количество трупов на его счету не столь впечатляюще, как, например, у Александра Солоника (о котором мы расскажем в главе 13), однако, как сказал он сам с затаенной гордостью, он не был обычным киллером-«торпедой». Скорее он специализировался на рискованных операциях, жертвами которых должны были становиться видные фигуры криминального мира. Сколько ему платили, чтобы «заказать» кого-то? Борз не ответил на этот вопрос, однако, по моим подсчетам, он мог жить припеваючи, выполняя один-два заказа в год. Сотрудник МУРа, который говорил мне о «серьезности» моего собеседника, показал мне список жертв, которые приписывались Борзу. Позднее до меня дошли слухи, что некоторые из этих убийств совершили его молодые родственники, пользовавшиеся его «франшизой». Его история наглядно показывает, как росло чеченское меньшинство, лишенное собственности, подвергавшееся преследованиям, обладающее выносливостью и мастерством в искусстве насилия. В какой-то момент они начали охотиться не на обычных людей, а на другие банды. И, зная свирепость чеченцев в схватке, эти банды предпочитали откупаться от них, а не вступать в конфликт.

Горцы

Наша главная проблема связана с теми, кто приезжает с Северного Кавказа; российские преступники постепенно становятся легитимными, а эти парни не меняются.

В разговорах с российскими правоохранителями быстро замечаешь, что они охотно обсуждают грузин, чеченцев и других уроженцев кавказского региона: почти никто не сомневается в том, что именно они составляют основную массу организованной преступности в России. И действительно, по состоянию на 2004 год около 35 процентов «воров в законе» по разным данным относилось к этническим грузинам (численность которых составляет не более двух процентов от населения бывшего СССР)[408]. Исследователь Дина Сигель, изучившая данные об известных «ворах в законе» в 2011 году, отмечала, что более чем у половины из них грузинские имена, а «по данным российского Министерства внутренних дел более половины из 1200 “воров в законе” — иммигранты из Грузии»[409]. Однако так ли это важно? Когда ценность титула «вор в законе» заметно снизилась, российские преступники уже не зацикливались на этом, однако грузины и другие преступники с Кавказа, особенно армяне, с готовностью принимают его (порой платя немалые деньги). Реальное количество этих так называемых апельсинов (псевдоворов) в этом смысле не имеет особого значения.

Учитывая, что численность чеченцев (менее 1,5 млн) и грузин (менее 1 млн) в 143-миллионном населении России невелика, становится понятно, что в «горцах» — выходцах с Кавказа — есть что-то особенное. Чеченцы представляются самостоятельной силой. Это проявляется хотя бы в том, что если грузины и другие народы составляют значительную долю «воров в законе», то среди чеченцев им стал всего один, Султан Балашихинский, причем еще в те времена, когда это имело значение[410]. И вряд ли дело в том, что чеченцы недостаточно жестоки, круты или не способны к дисциплине, чтобы заслужить «коронацию». Скорее их просто не интересовал «воровской мир» как таковой.

Помимо чеченцев, немало других банд состоит из «горцев», причем самыми влиятельными на момент написания этой книги были две сети — группировки Усояна и Ониани (в их прежнем виде) — и третья банда из представителей разных национальностей, сформированная азербайджанским преступником Ровшаном Джаниевым (Ровшаном Ленкоранским) и пытавшаяся изменить сложившийся порядок вещей. В той или иной степени все они используют разные комбинации клановой социальной организации, культуры бандитизма, вендетты и жесткой лояльности интересам друг друга, а не страны. Тот факт, что они происходят из стран, в которых государство часто было слабым и/или отстраненным, лишь помогал им развиваться и процветать. Во многом напоминая сицилийцев (эту параллель проводили Ф. Варезе и другие исследователи), «горцы» на протяжении многих поколений для защиты и разрешения споров полагались на параллельные квазигосударственные структуры, а не на государство, которому они не верили. И из этого выросла повсеместная и пагубная преступная традиция[411]. Хотя следующая глава будет посвящена обсуждению других «горцев», чеченцев стоит рассматривать как особый случай.

Если славянские банды обладают превосходством в политической и, возможно, экономической власти в российском преступном мире, а грузины составляют большинство «воров» — хотя и не большинство преступников в стране, — то что может считаться отличительной особенностью «горцев» Северного Кавказа, в частности чеченцев? Ответ — связи и репутация[412]. Чеченские преступники, которых часто называют «чеченской братвой» (иногда «чеченской общиной»), не имеют общей формальной структуры. При этом они представляют вполне конкретную преступную субкультуру, дистанцированную от «мейнстрима» российского криминального мира. Характерная комбинация современного «брендинга» и бандитской традиции означает, что они занимают настолько крепкое положение в представляемой картине криминального мира России, что могут даже использовать определенную «франшизу». Местные банды, в которых вообще нет чеченцев, соревнуются — и платят — за возможность действовать в качестве их представителей на местах.

Бандитизм и сопротивление глубоко укоренились в чеченской национальной идентичности — и не в последнюю очередь в традиционном образе «абрека», благородного разбойника, преступления которого объясняются справедливой вендеттой или отказом подчиняться неправедным действиям властей[413]. Абрек — самодостаточная и своенравная фигура, кавказский Робин Гуд, как правило, часто собирающий банду отчаянных единомышленников, которые грабят богатых, кормят бедных, защищают слабых и приводят в ужас продажных чиновников. Несмотря на всю мифологичность, образ «абрека» до сих пор помогает современным бандитам обрести некоторую долю легитимности.

Традиция сопротивления

Когда в горах перестанет течь кровь? Когда в снегу вырастет тростник.

Чеченцы и вторгшиеся на их землю казаки (солдаты-земледельцы) сталкивались и нападали друг на друга начиная с XVII века. В XIX веке Российская империя завоевала Северный Кавказ и поставила его под свой контроль путем карательных операций и депортаций, достигших своей кульминации в действиях Сталина, которые привели практически к геноциду. Бесконечные трагедии ложились в основу мощного национального фольклора, а образ абрека-бандита совпал с образом борца за свободу народа. Его битва обречена на поражение, поскольку государство, царское, советское или постсоветское, всегда было гораздо сильнее, однако путь абрека состоит как раз в том, чтобы сражаться, невзирая на последствия. Хасуха Магомадов, так называемый «последний абрек», сражавшийся против советской власти в годы Второй мировой войны, был убит лишь в 1976 году, в возрасте 71 года, после штурма его укрытия силами КГБ и милиции. В момент гибели он держал в руке пистолет ТТ.

Традиция вновь обрела важность с развалом СССР. В результате местных президентских выборов 1991 года большинство чеченцев поддержали Джохара Дудаева, военного летчика, ставшего политиком-националистом. Чеченцы объявили о независимости, однако Москва не захотела ее признать. Неловкие попытки вогнать Чечню обратно в Российскую Федерацию лишь привели к объединению народа вокруг Дудаева и двум чеченским войнам: первой, 1994–1996 годов, в которой чеченцы по сути заставили Москву признать свою частичную автономию, и второй, с 1999 года, которая вновь заставила их уйти в подполье. И хотя исследователь Ребекка Гульд вполне справедливо отмечает, что никто из лидеров антироссийского сопротивления, будь то националисты или исламисты, открыто не называл себя абреками[415], тем не менее я на основании личного опыта могу сказать, что чеченцы — особенно в Москве, возможно, желающие восстановить культурные традиции или продемонстрировать, что они не забыли своих корней, — иногда называли этим словом бунтарей-раскольников типа Шамиля Басаева и Салмана Радуева.