Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 28)

Рынок «охранного бизнеса» и его «понятия»

Самое главное решение в области бизнеса, которое я только могу принять, — это решение о том, чьей «крышей» воспользоваться… Если это решение окажется правильным, все остальное пойдет как по маслу.

По мере угасания роли государства и роста организованной преступности бизнесмены начали воспринимать банды как альтернативного поставщика услуг, «крыши», крайне важной для любого предприятия в неопределенные времена: «Чем сильнее дождь, тем крепче должна быть крыша»[341]. Вадим Волков писал о «силовом предпринимательстве как… организациях, созданных для повышения эффективности коммерческого использования силы»[342], а профессор Федерико Варезе применил в отношении России модель мафии, описанную исследователем Диего Гамбеттой как «особый тип организованной преступности, специализирующийся на определенном виде преступной деятельности: предоставлении защиты»[343]. По сути, речь шла о том, что насилие и угрозы можно монетизировать на рынке, где множество поставщиков конкурирует по цене, эффективности, надежности и репутации «бренда». В этом контексте защита означала не только сохранение положения, но и гарантию честного отношения. Суды были коррумпированы, и даже если они выносили решение в вашу пользу, при его реализации могли возникнуть немалые проблемы, к тому же еще оно могло растянуться во времени. И часто самое большее, на что они были способны, — это потребовать выплату долгов или компенсации ущерба по первоначальной ставке. Даже при заметном снижении темпов инфляции по сравнению с началом 1990-х она оставалась сравнительно высокой (в 1999 году ее уровень был равен 37 процентам); соответственно, долги быстро обесценивались. В результате бизнесмены предпочитали обращаться к бандитам за разрешением споров и реализацией принятых судом решений. Это имело смысл даже в случаях, когда гонорар за такую работу составлял 50 процентов спорной суммы[344].

По словам Владимира Вышенкова, следователя, переквалифицировавшегося в криминального журналиста, «после того как рынок возник, его нужно регулировать. Что это значит? “Ты прав, а ты неправ. Отдай ему то, что должен”. Кто будет этим заниматься? Внезапно спортсмены нашли для себя подходящую нишу. Они вышли на этот рынок и говорят: “Мы сами решим, кто прав, а кто нет. Но за это мы будем собирать с вас налоги”»[345]. Первыми, кто уловил эту возможность, действительно были спортсмены, обычно борцы, боксеры и мастера боевых искусств, однако за ними последовали другие — от коррумпированных милиционеров до чеченцев, от ветеранов афганской войны до уличных банд.

Вскоре этот процесс принял институциональные черты и оказался встроенным в национальные и локальные социальные, экономические и политические структуры. Эти «силовые партнерства» (термин Волкова) могли быть разовыми или долгосрочными, а их деятельность обходилась в 25–30 процентов от доходов компаний[346]. Бандиты все чаще действовали через легитимные структуры — благотворительные фонды, холдинговые компании или частные службы безопасности, — и у них практически пропала необходимость вымогать деньги с помощью угроз и откровенного насилия.

Как мы увидим ниже, для того чтобы такая схема заработала, бандиты должны были стать, выражаясь классическим языком «воров», «честными преступниками». Да, они наступали на горло закону и даже людям, но при этом должны были держать слово. В начале 1990-х годов у некоторых бандитов были возможности преуспеть, не думая о завтрашнем дне, однако даже тогда масштабы этой «неорганизованной» оргпреступности были ограниченными. Банды, процветавшие в то время (особенно описанные подробно далее), превратились в корпорации преступного мира именно потому, что понимали важность неформальных «понятий», определявших жизнь преступного мира. Как показало исследование Светланы Стивенсон, в русских уличных бандах основная роль «понятий» была связана с такими «мужскими» ценностями, как упорство, нежелание отступать и сохранение верности банде[347]. Это во многом напоминает положения изначального «воровского» кодекса.

«Повзрослевшие» структуры организованной преступности приняли некоторые элементы этой культуры «настоящих мачо», хотя в эпоху оружия и наемных боевиков личная физическая сила становилась намного менее важной, чем ум и безжалостность. Волков рассказывает апокрифическую историю о противостоянии между «вором» Васей Брянским и каким-то азербайджанским бандитом в окрестностях Санкт-Петербурга: «Бандит Вася Брянский выхватил пистолет, но азербайджанец не испугался, а наоборот, указав на свой лоб, сказал: “Ну стреляй”. Тем самым он собирался показать всем, что у Васи не хватит решимости выполнить угрозу, и получить преимущество в споре. Но прием не сработал. Вася взял и выстрелил ему в лоб»[348].

Я предполагаю, что эта история вымышлена, — ведь я слышал ее в разных вариациях от Москвы до Владивостока, и всегда эту историю рассказывал кто-то, видевший происходящее своими глазами или слышавший от свидетелей. Мораль ее состоит не в том, что «азеры» круты (что, по всей видимости, правда, так что подобная байка могла стать сильным уроком для воспитания классических «воров» 1930-х), а в том, что убийца понимал суть вызова, но не испугался сделать то, что должен. По словам одного из рассказчиков, «ты делаешь то, что должен, даже если для этого нужно испачкать руки в крови, но первый шаг должен сделать твой противник»[349].

Впрочем, для насилия существовали границы, намек на то, что ты не желаешь войны, даже если ты побеждал, когда схватка была неизбежна, и ясное понимание того, что за обещания и угрозы надо отвечать. Понятно, что партнерство невозможно без силовых механизмов. И эти «силовые партнерства» со своими «понятиями» уделяли огромное внимание доверию во всех его смыслах. Был невозможно просто угрожать, не делая при необходимости следующий шаг. То же относилось и к обещаниям. Старый кодекс не считал важными обещания, данные «фраерам», то есть людям, не относившимся к преступным кругам. Теперь же такая практика вредила бизнесу, и кодекс в форме постсоветских «понятий» вновь изменился и адаптировался к требованиям времени.

Разумеется, на этом рынке оставались и банды «беспредельщиков», и скрытые «налоги» для нового поколения предпринимателей, и общая неуверенность[350]. Вряд ли кто-то считал это хорошей и правильной реакцией на неблаговидную ситуацию. Однако в целом новые преступники все чаще стремились достичь понимания со своими клиентами и друг с другом. Спокойствие в этом мире сохранялось до тех пор, пока нужные чиновники получали взятки, а нужные фирмы — выгодные контракты. Теперь преступники все чаще считали себя защитниками и арбитрами. Один из них говорил: «Коммерсанты и спекулянты всегда обманывают друг друга… Мы защищаем бизнесменов от них самих. Мы гарантируем сбор долгов и возврат украденного. Партнеры наших клиентов знают, кто их защищает… Хорошая “крыша” означает спокойный бизнес»[351].

В этом отношении организованная преступность превратилась в самостоятельный сектор бизнеса, в посредников в российской деловой среде, все еще остававшейся во многом неуправляемой. По словам одного московского бандита среднего уровня, с которым мне довелось пообщаться, «в прежние времена мы воевали только потому, что были вынуждены это делать или не знали иных путей, однако к 1996–1997 году мы успокоились и стали скорее бизнесменами, чем солдатами»[352].

От бандитов к бизнесменам: 2000-е годы

В этих штормящих океанах побеждают чаще всего не парни с модельной внешностью, гладко выбритые, загорелые, идеально сложенные и одетые по последней моде яхтсмены под белоснежными парусами, а немытые, уродливые капитаны пиратских кораблей. Этого не стоит бояться. Так действует универсальный закон первичного накопления капитала.

Владимир Путин, сначала сменивший Ельцина в качестве исполняющего обязанности президента в 1999 году, а затем ставший полноправным президентом в результате очень быстрых — и тщательно спланированных — выборов 2000 года, имеет репутацию человека, приструнившего «бандитов». Анархия 1990-х ушла в прошлое, а с ней ушли и беспредельное насилие, и страх в обществе. Разумеется, Путин заслуживает за это похвалы. В отличие от Ельцина, он имел четкое представление о России как о сильном государстве. Он считал совершенно недопустимым существование вотчин, неподконтрольных правительству, — от оппозиции в парламенте до бандитизма на улицах. Однако появление Путина было симптоматично: его восхождение к власти совпало с углублением политического и экономического напряжения, которое не только допускало, но и требовало частичного восстановления авторитета государства. Путин четко дал понять, что не будет мириться ни с явными, ни с косвенными вызовами, бросаемыми его государству. В течение нескольких месяцев до его избрания усилилась утечка капиталов из России, а бандиты лихорадочно готовились к бегству на случай, если жесткая риторика Путина по поводу главенства закона и порядка окажется не просто болтовней в рамках предвыборной кампании. Один преступник рассказывал мне, что, памятуя о жизни людей во времена Сталина, он всегда держал под кроватью собранный чемоданчик с вещами. Но если в 1930-е годы это делалось на случай внезапного ареста, то он был готов помчаться в аэропорт сразу, как только кто-то из его прикормленных силовиков сообщит об угрозе.