Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 27)
Шерстобитов, обвиненный в убийстве 14 лет спустя, получил в награду за свое снайперское искусство автомобиль «Лада»[335], а в преступном мире вновь началась борьба под девизом «Все против всех», словно зеркало отражавшая хаос, царивший в стране. В 1990-е годы Россия прошла через множество финансовых и политических кризисов в попытках определить себя и свое новое место в мире, а ее преступный мир почти целое десятилетие активно продвигался в разные области экономики и общества. Банды, участвовавшие в разделе территорий, развивались, распадались, объединялись и яростно воевали между собой. Это было десятилетие стрельбы из проезжавших автомобилей и мотоциклов, бомб, подложенных под машины, и отъемов целых отраслей при полной беспомощности сил правопорядка. В 1994 году президент Ельцин заявил, что Россия стала «крупнейшим мафиозным государством в мире»[336]. Казалось, что он чуть ли не гордится этим; безусловно, он не особенно старался остановить происходящее, а его приспешники были активно вовлечены в криминализацию страны. По мере того как структуры преступного мира обретали более четкие формы и строились новая иерархия и территориальные границы, из этой анархии рождался новый порядок. Что касается «воров», то для их мира пришло время очередного «обновления» и перестройки, в соответствии с новыми потребностями и возможностями времени.
«Сверхдержава преступности»
Годы президентства Ельцина обеспечили организованной преступности идеальный инкубатор для развития. Это было время невероятных изменений, включавших, помимо прочего, увеличение разрыва между богатыми и неимущими. Москва тонула в неоновых огнях, а бронированных лимузинов «мерседес-бенц» в России продавалось больше, чем во всем остальном мире вместе взятом. Однако в то же самое время у входа в метро стояли отчаявшиеся пенсионеры, продававшие все, что у них оставалось, — кто стул, кто полупустой тюбик зубной пасты или обручальное кольцо, — чтобы хоть как-то свести концы с концами. А милиции, с ее устаревшим арсеналом и жалкими зарплатами, зачастую недоставало даже бензина и патронов. Как-то раз меня пригласили прокатиться с патрулем по району Гольяново на востоке Москвы — далеко от достопримечательностей и лакомых местечек для застройщиков. Когда на меня надели пуленепробиваемый армейский жилет, я напрягся. И еще больше — когда я увидел в нем аккуратные отверстия от пуль на груди и на спине. Поэтому я уже не удивлялся, что «патруль» несся по главным улицам района на высокой скорости, врубив мигалку, а милиционер рядом со мной судорожно сжимал в руках автомат. Машина так и не остановилась до тех пор, пока мы снова не оказались в безопасности у милицейского отделения. Не возникало впечатления, что вот они — истинные хозяева улиц, и мне пришли на ум царские полицейские, которые заходили в трущобы только по крайней необходимости, да и то толпой.
Отчаянное желание максимально быстро приватизировать государственные активы привело к тому, что многие из них оказались в руках преступников, причем по бросовым ценам. А ограниченная демократизация привела к появлению коррумпированных вотчин, напоминавших городские районы Америки в период между двумя войнами, знакомые по триллерам Дэшила Хэммета. Впрочем, в этих районах, в отличие от их исторических родственников, были и «калашниковы», и интернет. Возможно, самым неприятным в этой ситуации было всеобщее ощущение небезопасности и неопределенности; новые законы противоречили друг другу, а прежде непоколебимые истины исчезли. Если кто-то не отвечал по своим обязательствам или не возвращал долги, то какой смысл было идти в коррумпированный суд, не имевший реальных полномочий? А если вам нужна была защита и безопасность, стоило ли обращаться в милицию, если она была коррумпированной и неэффективной? Само собой, именно в это время новую силу обрела именно организованная преступность, этакий предприимчивый Робин Гуд, готовый предложить все услуги по списку — но за плату.
Это был период масштабного эксперимента по строительству нового государства в разгар экономического кризиса. В период между 1991 и 1998 годами после коллапса российских рынков акций, облигаций и валюты показатель ВВП упал на 30 процентов, росла безработица, а уровень инфляции достиг к 1999 году 2500 (!) процентов, и лишь затем, в течение следующего десятилетия, снизился до приемлемых значений — но только после того, как у населения испарились накопления, а девальвация оказала свое положительное влияние[338]. К 1999 году свыше трети россиян жили ниже уровня бедности. Торопливая и плохо продуманная приватизационная кампания привела к тому, что государственные активы попали в частные руки за малую долю их подлинной цены. Этим воспользовались те, кто к тому моменту уже имел деньги и связи: коррумпированные чиновники, подпольные предприниматели и преступники.
Бандиты помогали политикам (а порой и подкупали их) с самого зарождения российской демократии — применяя присущие им «уличные» методы для обеспечения нужного количества голосов и обхода конкурентов, так что они смогли воспользоваться схожими механизмами и во время приватизационной кампании. Некоторые самые предприимчивые преступники просто воспользовались возможностью легализовать свои незаконные доходы. В 1992–1994 годах реформаторы, отчаянно пытавшиеся избавиться от государственной собственности, приняли программу ваучерной приватизации. Каждый гражданин страны получил ваучер номиналом 10 000 рублей. Эта цифра может показаться внушительной, но к концу 1993 года она была равна примерно 8,30 доллара США. Ваучер можно было обменять на акции компаний, от которых избавлялось государство. Многим гражданам России, не уверенным в том, будет ли у них завтра кусок хлеба, обещание больших дивидендов в отдаленном будущем казалось совершенно абсурдным. Большинство продало свои ваучеры за небольшую долю от их стоимости. На российских улицах городов стояло множество людей с объявлениями «Куплю ваучер» и ворохом купюр в кармане. Кое-кто из них делал это по своей воле, однако многие работали на организованную преступность (во время своего визита в Москву в 1993 году я видел, как эти группы развозили по точкам, и у каждой был старший). Так мошенники собирали значительные объемы ваучеров и либо сами использовали их, либо перепродавали менеджерам, желавшим приватизировать свои предприятия, или только появившимся олигархам. Таким образом, российская оргпреступность с самого начала была не просто участником новой развивающейся системы, но участником заинтересованным, способным придать ее эволюции определенную форму.
В целом это было время правового, культурного и социального кризиса. Законы переписывались на лету и поэтому часто противоречили друг другу. К примеру, хотя Россия уже стремилась стать страной с либеральной рыночной экономикой, старый советский закон о «спекуляции» — официально не разрешенной торговли с целью получения выгоды — еще многие годы сохранял свою силу. Полиция и суды тонули в исках и жалобах, им недоставало финансирования, они были деморализованы и не уверены в том, какую роль должны играть в новых условиях. «Капитализм» слишком часто воспринимался как разрешение зарабатывать деньги любыми доступными способами, и поэтому ельцинская эпоха была отмечена почти тотальной экономической анархией. Банды и коррумпированные чиновники с одинаковой жадностью грабили экономику. В частности, это привело к консолидации локальных криминализованных структур и выхолащиванию оставшихся государственных учреждений. Даже благотворительные организации часто оказывались полем боя между преступными группировками. Так, в результате взрывов погибли один за другим два руководителя Союза ветеранов афганской войны, получавшего значительные налоговые льготы. Границы между политикой, бизнесом и преступностью были размытыми, а то и просто отсутствовали. Преступники и политики открыто сотрудничали, а инструменты и методы организованной преступности постепенно пронизывали всю систему в целом.
На тот момент российский преступный мир был охвачен почти десятилетней войной между бандами, их союзниками и покровителями за территорию и ресурсы. Бандиты постоянно вступали в схватки между собой. К примеру, банда Шкабары — Лабоцкого — Гнездича, созданная в Новокузнецке в 1992 году двумя бывшими десантниками, завоевав доминирующую роль в регионе, решила испытать новые возможности в Москве. Но они тут же встретили противостояние люберецкой группировки, самой крупной в городе. Приезжие смогли победить их в вооруженной схватке. Однако через какое-то время эта группа начала расшатываться. Один из ее главарей посчитал, что его подчиненный претендует на его место. Он попытался справиться с конкурентом, подложив тому бомбу, однако сам был ранен во время взрыва и вскоре застрелен своим чудом спасшимся «партнером». Того можно понять. Тем временем в Новокузнецке начала действовать новая банда. Однако трое киллеров, посланных, чтобы убить ее главаря, потерпели неудачу. Двое из них были убиты в наказание своим же паханом, а третьего отправили обратно — убрать-таки конкурента (и на тот раз он справился). В результате участников этой банды начали называть в криминальном мире «одноразовыми» из-за «текучки кадров». Гремучая смесь страха, жажды мести и алчности привела к серии внутренних убийств, в результате которых к 1995 году группа фактически перестала существовать[339]. Этот пример наглядно иллюстрирует три черты того времени: банды расцветали и угасали вне зависимости от боевой мощи и сплоченности, причем первая достигалась куда легче. То было время анархии в преступном мире, и для действий бандитов не существовало практически никаких ограничений, ни внутренних, ни внешних. Ситуация была в высшей степени неустойчивой.