Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 19)

А еще «воры» любили песни. До прихода в Россию компании Uber, которая изменила мир московских такси, пассажиры зачастую страдали от приторных песен «Радио “Шансон”» — радиостанции, посвященной популярному музыкальному жанру, возникшему под влиянием музыки ГУЛАГа. Жанр «блатной песни» популярен и сейчас. В главе 16 мы поговорим о том, как этот жанр обрел свою популярность, а сейчас упомянем лишь, что для «воров» в ГУЛАГе музыка стала способом безопасного выражения своих чувств, надежд, мечтаний о свободе или, напротив, гнева и отчаяния, присущих жизни внутри «зоны». Вряд ли стоит удивляться тому, что для обозначения преступной жизни часто использовалось выражение «по музыке ходить». Помимо того, что песни помогали убивать время и смиряться с жизнью в ГУЛАГе, они превратились в часть устной истории лагерей, что было особенно важно при отсутствии письменных форм распространения информации. К примеру, песня «Кенгир» рассказывает массу деталей о восстании заключенных в 1954 году. «Хотя враг силен», предупреждает она, «люди порвут свои цепи»[254].

«Воры» и женский вопрос

В моральном кодексе блатаря… декларировано презрение к женщине. Женщина — существо презренное… Это относится в равной степени ко всем женщинам.

При этом «воры» и сами были мастера по части посадить кого-то на цепь. Они давили и преследовали своих конкурентов, возможно, менее слаженно, но с не меньшим азартом, чем сталинская система. И, пожалуй, будет правильным завершить эту главу рассказом о роли женщин в воровском мире, поскольку в этом вопросе наглядно проявляется противостояние между явным «мачизмом», лежащим в основе его идеологии, и эмоциональными потребностями любого человеческого коллектива. Это была отвратительная, женоненавистническая субкультура, карикатурное отражение мира, в котором женщинам уготовлена роль идеализированной матери, распутной проститутки, беспомощной жертвы, подруги бандита или изгоя. «Воры» жаждали женщин и унижали их, но никогда их не уважали — и это проявлялось как в чрезмерно откровенных изображениях обнаженных женщин на татуировках, так и в сентиментальных текстах блатных песен.

Несмотря на содержание мужчин и женщин в разных бараках, рассказы о лагерной жизни изобилуют историями не только об однократных изнасилованиях, но и о том, как женщины, под угрозой насилия, запугивания или привлеченные перспективами небольшого улучшения своей жизни, были вынуждены вступать в сексуальную связь с блатными, представителями лагерной администрации и теми зэками, чье положение давало им хоть какие-то привилегии и защиту[256]. В некоторых случаях это было безжалостной и намеренной стратегией в буквально убийственных условиях, чаще же — отражением жестких социальных отношений тех времен.

Для «воров» эти отношения были изначально неравными и незначительными. Варлам Шаламов, критичный, острый на язык, но все же справедливый наблюдатель, говорил, что «в презрении к женщине блатарь воспитывается с самых юных лет» и что, по мнению «воров», «существо низшее, женщина создана лишь затем, чтобы насытить животную страсть “вора”[257]. К сожалению, он не ошибался. Но ему удалось очень точно уловить и приторный, пустой по своей сути, культ матери в воровской культуре: «Женщина, которая поэтизирована блатным миром… Эта женщина — мать “вора”… Никто из “воров” никогда не послал своей матери ни копейки денег, даже по-своему не помог ей»[258].

Как и во многих других случаях, между кодексом и реальностью возникал разрыв. Подобно тому как особо талантливые рассказчики, певцы или знаменитые спортсмены, привлекшие внимание «вора» своим умом или духом, могли оказаться под его покровительством, хотя и были «фраерами», между мужчинами-преступниками и женщинами могли возникнуть отношения иного рода. Кодекс досталинского «воровского мира» требовал, чтобы «вор», присоединившийся к «братве», в качестве символа новой жизни порвал все имевшиеся узы — с церковью, с семьей и с женой. На практике многие из них оставались женатыми, однако теперь несчастная жена считалась в преступном мире общей собственностью: она принадлежала своему мужу, а в случае его смерти или тюремного срока переходила к другому члену банды. Считайте, ей повезло, если к ней относились лучше, чем к проститутке, однако, по словам Валерия Чалидзе, отношение «вора» к своей жене можно было сравнить с отношением к рабыне[259]. Бывший заключенный Густав Эрлинг вспоминал случай, когда Маруся, любовница «вора» по фамилии Коваль, плюнула в лицо одному из его соратников в ответ на оскорбление. Вместо того чтобы защитить свою любовницу, Коваль тут же отрекся от нее и в наказание отдал ее всей банде на изнасилование[260]. Возможно, он боялся последствий для себя из-за возмущения подельников — но, как бы то ни было, он без колебаний поставил своих товарищей-мужчин выше, чем свою любовницу.

Конечно, и здесь имелись свои исключения, то есть «воры», искренне любившие своих супруг. Также известны немногочисленные истории о женщинах-бандитках, завоевавших уважение в профессиональном преступном мире. Впрочем, эти редкие случаи никоим образом не могли изменить общего представления о воровской субкультуре, в которой гендерные отношения обладали чуть ли не доисторической степенью неравноправия.

Это было заметно и в женском преступном мире. Хотя формально для женщин не было места в «воровском мире», они все же оказались там еще до эпохи ГУЛАГа и закрепились в своем участке «зоны». Подобно тому как «воровской мир» принял окончательные черты во времена ГУЛАГа, женская криминальная субкультура формировалась под воздействием мужской. «Воровки» казались пугающей силой — как поодиночке, так и в группах. Евгения Гинзбург описывает свой ужасающий опыт встречи с ними: «Самое страшное было еще впереди. Первая встреча с настоящими уголовниками. С блатнячками… В трюм вместили еще несколько сот человек, если условно называть людьми те исчадия ада… сливки уголовного мира… месиво татуированных полуголых тел и кривящихся в обезьяньих ужимках рож»[261].

Хотя Чалидзе и утверждает, что к таким бандам относились с уважением, этому трудно найти подтверждение[262]. Женщинам, лишенным какого-либо официального статуса, была уготовлена вспомогательная роль, на которую они соглашались, перенимая, помимо прочего, мат и феню. Даже их собственные татуировки в значительной степени отражали шовинистскую эстетику мужчин. Женские образы на них обычно ограничивались тремя архетипами: Мадонной, матерью или шлюхой[263]. Громогласно заявляя о свободе от обычаев и ценностей обычного общества, «воры» смогли, по сути, создать альтернативный, менее масштабный, но намного более жесткий набор правил для самих себя — однако эти правила были куда подвижнее, чем их влияние на попавших в их мир женщин. Да, эта жизнь, по сути, была продуктом «зоны», способным расцветать и развиваться лишь в искусственном мире за колючей проволокой и труда под принуждением, периодического насилия и институциональных злоупотреблений. Когда же «воры» получили возможность выйти в более широкий советский мир, мир относительной свободы и выбора в сравнении с ГУЛАГом, это порочное общество изменилось до неузнаваемости.

ЧАСТЬ 2

ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 6

НЕСВЯТАЯ ТРОИЦА

Алтынного вора вешают, полтинного — чествуют.

Есть какая-то зловещая ирония в том, что по сути подлинными «повитухами» организованной преступности в сегодняшней России стала троица совершенно несхожих по убеждениям генеральных секретарей КПСС: тирана Сталина, управленца Брежнева и реформиста Горбачева. Сталин превратил преступников в коллаборационистов, согласных сотрудничать с представителями государства, имевшими собственные корыстные интересы. Брежнев руководил Советским Союзом, в котором вовсю развернулись коррупция и черный рынок, что заставило новых «воров» переключить внимание на неофициальную экономику. А Горбачев не только расколол страну, но и вскрыл новые, рыночные силы, которые «ворам», как оказалось впоследствии, удалось обуздать лучше всех.

То, каким образом государственная политика придала новые формы миру «воров», хорошо иллюстрирует судьба Геннадия Карькова (Монгола). В конце 1960-х и начале 1970-х его банда терроризировала воротил московского черного рынка и задавала тон зарождавшимся отношениям между бандитами, подпольными предпринимателями и коррумпированным государством. Эта банда стала подлинным университетом для нового поколения «крестных отцов», в том числе для Отари Квантришвили, который в начале 1990-х хотел возглавить московский преступный мир, и Вячеслава Иванькова, Япончика, который перенес правила этого мира в нью-йоркский район Брайтон-Бич.

Карьков родился в 1930 году в городе Кулебаки Нижегородской области, в 300 километрах от Москвы. Его можно назвать типичным продуктом сталинской индустриализации и Второй мировой войны. По его собственным словам, он не мог выносить дыма и грязи литейных цехов и бараков, поэтому устремился в преступный мир. Он был толковым, быстрым, безжалостным и дерзким — то есть прирожденным лидером, не боявшимся запачкать руки. Карьков быстро адаптировался к новому и более снисходительному кодексу сук. Он был «коронован» в необычно молодом возрасте, в 25 лет, всего через два года после смерти Сталина, и получил кличку Монгол из-за своей азиатской внешности. Позже, в том же году, он был арестован в Москве по обвинению в воровстве. Он отсидел шесть лет из десятилетнего срока, а затем вернулся в столицу в 1962 году и продолжил свою преступную деятельность, руководствуясь, однако, новыми честолюбивыми принципами. В прежние времена он был простым бандитом; теперь же решил стать рэкетиром. За время его отсутствия черный рынок в Москве вырос в несколько раз, а управлявшие им «цеховики» сколотили немалые состояния. Карьков собрал банду из примерно тридцати преступников и принялся выслеживать этих тайных капиталистов. Поначалу банда просто грабила квартиры «цеховиков» в уверенности, что ее жертвы не пойдут в милицию, поскольку не смогут объяснить происхождение украденных денег и предметов роскоши. Затем банда занялась вымогательством, требуя платы в обмен на спокойную жизнь, и похищением тех, кто отказывался платить или прятал от бандитов свои неправедные доходы.