Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 20)
Чтобы проникать в дома людей без лишних вопросов, бандиты Карькова надевали милицейскую форму. Затем они начали использовать ее и при похищении своих жертв. «Цеховиков» вывозили из города, обычно в лес или в заброшенные дома, и пытали с садистской свирепостью, пока те не «раскалывались». Их прижигали раскаленными утюгами; их подвергали удушению на импровизированных виселицах и перерезали веревку в последний момент, когда жертва уже почти задохнулась; их даже заколачивали в гробы, а затем этакий амбал-наркоман с невероятно образным прозвищем Палач начинал распиливать эти гробы пополам, на манер фокусника. Некоторое время у банды дела шли хорошо, она даже увеличилась вдвое. В то же самое время после прихода к власти в 1964 году Л. И. Брежнева коррупция в коммунистической партии лишь усугубилась (а вместе с ней и повсеместность подпольной экономики).
Карьков и большая часть его банды были арестованы в 1972 году в ходе одной из крупнейших послевоенных операций МУРа (Московского уголовного розыска). Большинство обвинений с бандитов было снято, поскольку многие свидетели внезапно стали забывчивыми, а множество документальных улик просто исчезло. Однако власти не могли позволить Монголу уйти просто так. Он был осужден по двум статьям и приговорен к 14 годам в колонии строгого режима. В итоге он отсидел свой срок от звонка до звонка и освободился лишь в 1986 году, через год после того, как генеральным секретарем КПСС стал Горбачев, только начавший делать первые, пока нерешительные шаги на пути реформ.
Однако время Карькова прошло. Он попытался снова пробиться на вершину преступного мира и даже создал некое подобие феодального владения в Тушине, однако размах был уже далеко не тот. В 1994 году он умер — по разным сведениям, то ли от рака, то ли от цирроза печени[264].
Хотя десятилетнее «воцарение» Карькова в Москве и прерывалось арестами и отсидками, Монгол все же стал легендой. Я и сам был свидетелем тому, как в 1990-е годы и закаленные в борьбе следователи МУРа, и бандиты использовали его в качестве своеобразного эталона для сравнения с другими соперниками из преступного мира тех времен. Помимо личных криминальных талантов, он был первым, кто понял, что деятельность черного рынка, усиливаемая коррупцией в партии, приводит к появлению нового класса подпольных предпринимателей, у которых было много денег, но не было достойной защиты (и поэтому их можно было «обдирать» без особых проблем). Карьков не просто получил много денег, но еще и ускорил развитие взаимопонимания между «ворами», «цеховиками» и государством. Эта ситуация получила свое формальное разрешение в 1979 году, когда собрание криминальных авторитетов со всего Советского Союза согласовало условия и суммы «налога», который они хотели взимать с деятелей черного рынка в обмен на защиту[265].
Подлинным наследием Карькова было не просто новое поколение «воров», но и целый новый криминальный мир, в котором они могли действовать. Альянс между всеми заинтересованными сторонами обрел особую важность в 1980-е годы, когда «донкихотская» программа реформ Михаила Горбачева привела на практике к огромным проблемам для государства и укреплению бандитов.
Наследие Сталина
5 марта 1953 года скончался Сталин — от последствий то ли инсульта, то ли паранойи (последнее было важно потому, что из-за недоверия ко всем как к потенциальным убийцам он запретил входить в его комнату без разрешения и поэтому агонизировал на полу несколько часов, пока охрана не заподозрила неладное). Советский Союз, который он завещал своему преемнику, представлял собой безумную кучу противоречий. Несомненно, это была ядерная сверхдержава, и в состав этой империи входила основная часть Восточной Европы. Это была промышленно развитая, электрифицированная страна с почти полностью грамотным населением. Ее жители освоили целину, посадив там зерно; и тундру, добывая там золото и древесину. Но в основе всего этого лежал убийственный массовый террор, страна была запугана ГУЛАГом, тюрьмами и массовыми захоронениями, а советская душа приобрела черты конформизма, рвачества и рефлекторной агрессивности.
Начали проявляться и признаки напряжения. Элита отчаянно не хотела оказаться под властью нового Сталина, однако в то же самое время стремилась сохранить «поводок», с помощью которого управляла обществом. В полном разгаре была холодная война.
Лагеря стали неконтролируемыми и неэффективными, вследствие чего и была произведена массовая амнистия. «Кража социалистической собственности», хотя и считалась серьезным преступлением, была, однако, распространена на удивление широко. Люди крали у государства не только в тяжелые времена повсеместного дефицита — их действия стали последствием отчуждения, вызванного резким контрастом между заявлениями о правах работников, общности и демократии — и реальностью с ее коррупцией, дефицитом и авторитаризмом. Если «все принадлежало всем», то было понятно, что ничто не принадлежит никому, а разве может считаться кражей, если вы берете бесхозную вещь? Многие крали что только могли. Даже если они не могли украсть ничего вещественного, они крали время, пораньше уходя с работы, чтобы постоять в очередях или заняться какой-то «халтурой». Об этом знали все, и эта ситуация служила поводом для множества анекдотов:
— Знаешь, почему наша страна самая богатая в мире?
— Почему?
— Потому что почти 60 лет все постоянно у нее что-то крадут и все равно остается что красть[267].
Сталинизм породил удивительный когнитивный диссонанс, общенациональный стокгольмский синдром, в котором кровавая и бессмысленная тирания каким-то образом уживалась с неизменной верой в марксистско-ленинскую мечту или как минимум в то, что, несмотря на все тяготы, у страны все же есть великая цель. Как ни странно, но резкая критика Сталина со стороны Никиты Хрущева в «секретном выступлении» 1956 года (быстро переставшего быть секретным) и последовавшая за ней «десталинизация» уничтожили многие из доживших до того времени идеологических основ советского государства. Если все страдания сталинской эпохи были напрасными, тогда в чем вообще оставался хоть какой-то смысл? Это отчуждение от официальной идеологии вылилось в целый ряд контркультурных явлений. Амнистированные зэки принесли с собой в мир лагерную музыку. По словам писателя и диссидента Юлия Даниэля, «наступило время блатных песен. Медленно и постепенно они просачивались с Дальнего Востока и с Дальнего Севера, они вспыхивали в вокзальных буфетах узловых станций… Как пикеты наступающей армии, отдельные песни… на плечах реабилитированной 58-й вошли в города»[268]. Одно за другим под влиянием Запада возникали молодежные течения — стиляги 1950-х, битники и рокеры 1960-х, футбольные фанаты и металлисты 1980-х. Они бросали вызов партийной диктатуре и выражали это через свое предпочтение западной одежды и музыки[269]. Даже воровство у государства и коррупция приобрели некую извращенную и неявную легитимность, поскольку наносили удары лицемерной и эксплуататорской элите. Все ждали перемен, но никто не понимал до конца, какими именно они будут.
Впрочем, «ворам» удалось найти свое место в этом странном новом мире. Как это ни странно, но хотя «суки» и выиграли как культурную, так и вполне реальную войну в лагерях, а также оказались одними из первых, кого выпустили по амнистии после смерти Сталина, после освобождения они очутились в стране, в преступном мире которой все еще доминировали «блатные». Результатом стало возобновление борьбы, в которой главные активы «сук» — способность к организации и желание сотрудничать с властью и работать на нее — вновь привели их к победе.
Впрочем, победа была неполной — район там, городок тут. Один отставной офицер полиции, с которым мне довелось беседовать, вспоминал свое детство в Екатеринбурге (тогда — Свердловск). Этот крупный уральский город начиная с середины 1950-х годов страдал от так называемых синих банд — они получили это название из-за обильных татуировок участников, бывших заключенных. Поначалу это были чуть ли не ежедневные жестокие уличные битвы между группами «блатных» и «сук»[270]. Победа далась «сукам» нелегко, не обошлось без крови. Значительный рост беззакония по всему Советскому Союзу — 552 281 зарегистрированное преступление в 1953 году и 745 812 в 1957-м[271] — во многом был вызван вполне очевидным хаосом из-за того, что пять миллионов вчерашних заключенных внезапно оказались в открытом мире, почти безо всякой поддержки государства. А под прикрытием этого хаоса происходила подспудная революция преступного мира по всей стране. Однако, с учетом обстоятельств, она в любом случае была почти неминуема.
Бандиты в напряге…
Впрочем, после своего повторного завоевания советского преступного мира бандиты были вынуждены все же согласиться со своим новым местом при новых порядках. В 1957 году заместитель министра внутренних дел СССР Михаил Холодков жаловался на то, что «зачастую лагерными пунктами управляет не администрация, а рецидивисты»[273]. Впрочем, за пределами лагерной системы самой большой бандой были, вне всякого сомнения, коммунистическая партия и приспособленцы, достигшие высот во времена Сталина. Со вполне понятным преувеличением Дэвид Ремник называл ее самой гигантской мафией из тех, которые только видела планета[274], однако эта точка зрения была вполне типичной и для преступного мира. По словам профессионального карманника Жоры Инженера, «разумеется, есть и советская мафия. И она организована куда лучше, чем американская. Однако она носит другое название — коммунистическая партия. Не стоит и мечтать о том, чтобы соревноваться с ней»[275].