Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 21)

Государство было авторитарным, а его милиция и политическая полиция (с 1954 года получившая название Комитет государственной безопасности), вне всякого сомнения, имели обширные возможности для обуздания бандитов, которые бросали вызов существующему порядку или пытались его нарушать. Одна из ключевых задач принятого в 1956 году постановления Совета министров СССР и ЦК КПСС «О мерах по улучшению работы Министерства внутренних дел СССР» как раз состояла в подавлении банд, вырвавшихся из ГУЛАГа на свободу. Вскоре после принятия этого постановления милиция, КГБ и ведомства, отвечавшие за гражданский и политический контроль, начали совместную широкомасштабную операцию. Даже «суки», попадавшие под жесткий, но справедливый «каток» правосудия, в случае, если начинали открыто противостоять милиции или ее добровольным помощникам-дружинникам, рисковали быть осужденными не как хулиганы, а как «контрреволюционеры». С одной стороны, все эти меры были направлены на восстановление контроля над ситуацией в стране и успокоение народа, но с другой — способствовали формированию нового кодекса понятий, своего рода договора между государством и преступным миром.

В течение 1960-х и 1970-х годов «воры» в большинстве знали свое место, и принято считать, что к этому периоду почти все банды, собравшиеся в 1950-е годы, уже распались. Организованная преступность была сведена к сравнительно небольшому кругу преступлений. Несмотря на случавшиеся время от времени вооруженные грабежи и другие громкие преступления, криминальный мир в основном занимался мошенничеством и организацией нелегальных азартных игр. К примеру, в конце 1960-х знаменитого в 1940-е годы старого карточного шулера по кличке Тбилиси пригласили в Москву, чтобы организовать некое подобие подпольных курсов и передать свои навыки новому поколению.

В результате в начале 1970-х годов в столице начался настоящий бум профессионального игорного бизнеса с четкой специализацией и местом участников в иерархии — от «катал», игравших прямо в такси на московских улицах, до элиты, устраивавшей тайные игровые притоны в подсобках ресторанов и на квартирах[276].

«Воровской мир», без критической массы участников, раскиданных теперь по всей стране, в отсутствие ГУЛАГа как «школы» для нового поколения и без возможности открытых действий постепенно начал вымирать. Разумеется, преступность никуда не делась, и некоторая ее часть была даже организованной. Однако ощущение отстраненности «воров» от остального населения и их представления о себе как о единственных настоящих людях начали ослабевать вместе с изменением кодекса и фольклора «воровского мира». Отец процитированного выше милиционера работал в милиции в 1960-е годы. По его мнению, «“воры” уже тогда начали сбиваться с пути. Кое-кто верил в старый кодекс и хорошо его помнил. Они пытались обучить ему молодежь. Однако за пределами лагерей все было иначе. Молодым, хорошо знавшим все тексты Высоцкого, казалось, что они знают весь кодекс. Но это было совсем не так»[277].

Владимир Высоцкий, культовый бард постсталинской эпохи, черпал многое из лагерного фольклора для своей поэзии. Однако, как отмечал отставной милиционер, суть воровского мира состояла далеко не в текстах песен. В течение примерно двадцати лет мир «воров» мог полностью исчезнуть, лишившись прежней аутентичности и силы и обретя мифологический статус. Однако ему удалось адаптироваться к сталинизму и ожить, перестроиться и обрести новый смысл в годы позднего Брежнева и Горбачева, начиная с 1970-х. Он возродился в мире, имевшем множество возможностей, связанных с подпольной экономикой и коррупцией, но не с открытым применением насилия (способного вызвать гнев со стороны государства). Подобно тому, как «суки» использовали тот же язык, что и «блатные», однако переписали прежний кодекс, новое поколение «воров» начало по-новому использовать прежний воровской язык и культуру. Банда Карькова, «вора в законе», который нашел для себя нишу, связанную с преследованием деятелей подпольной экономики, стала предвестником следующего витка развития «воровского мира», сформированного черным рынком.

…а уличные банды на взлете

Как ни крути, а в Казани сегодня идут две схватки. Одна — с поножовщиной и кровью — у всех на виду. Но еще страшнее другая. Та разжигающая ненависть схватка… в которой Казань поделена на «дрянных» и хороших мальчишек…

Ирония ситуации заключалась в том, что изменения в воровском мире приводили к росту маргинальных, жестоких уличных банд. В прежнюю эпоху многие агрессивные и харизматичные молодые хулиганы ушли бы в «воровской мир» с присущей ему дисциплиной. Однако теперь их антисоциальные склонности, усиленные отсутствием альтернативных способов приложения своих сил (если не считать отупляющей деятельности в рамках комсомола), нашли иной выход. Так называемый Казанский феномен[279] — впервые выявленный именно в этом городе — следовал вполне классической закономерности. Подростки группировались по районам или интересам (к примеру, болели за определенную футбольную команду), шатались по улицам и задирали прохожих. На самом деле это была норма деревенской жизни до 1960-х годов, перешедшая в город. Драки, часто проводившиеся с определенными, четкими ритуалами и правилами, позволяли молодым людям выпускать пар, демонстрировать свою мужественность и создавать иерархии. Федор Раззаков вспоминал, как в юности, в 1970-е годы, он был участником московской «команды», которая считала своими три улицы на северо-востоке города — улицу Казакова, Гороховский и Токмаков переулки. Союзниками «команды» были ребята с Бауманской и Почтовой улиц, а кровными врагами — пацаны, жившие в переулках вокруг сада имени Баумана, расположенного примерно в получасе ходьбы. Но иногда эти «команды» объединялись: надо было дать отпор парням с Чистых прудов, и тогда происходили сражения, в которых порой участвовало до сотни человек[280].

Иногда уличные банды трансформировались в организованные преступные группы для силового установления контроля над определенной территорией или как минимум для получения откупных от представителей местной подпольной экономики. В Казани несколько уличных банд объединились в организацию «Тяп-Ляп» под руководством бывшего зэка Сергея Антипова. Он руководил процессом консолидации, в ходе которого мелкие банды либо присоединялись к организации, либо уничтожались. К концу 1970-х годов «Тяп-Ляп» имела около 200 участников, четкую структуру, «общак» и даже своеобразную униформу: темные куртки и значки с эмблемой — короной с буквами TK, обозначавшими район завода «Теплоконтроль», где зародилась банда. Группа занималась кражами со взломом, обеспечивала защиту для «цеховиков» (деятелей черного рынка) и сопровождала транспортировку нелегальных товаров. Ее пример побудил или вынудил другие казанские банды к аналогичной трансформации. При этом власти упорно не желали признавать факт столь явной криминализации своего города[281].

Впрочем, в конечном итоге банда «Тяп-Ляп» пала жертвой собственного успеха и самоуверенности. В августе 1978 года в попытке доказать свое превосходство над конкурирующей группировкой из Новотатарской слободы банда высадила в этом районе около 50 бойцов с оружием и железными прутьями, и те начали стрелять и избивать людей направо и налево. В результате был убит 74-летний ветеран войны, а десять других человек — в том числе два милиционера — получили ранения. Этого власти уже не могли игнорировать и, по своему обыкновению, перешли от сознательной слепоты к драконовским репрессиям. Тридцать участников банды были осуждены, а два ее руководителя казнены. И хотя связанное с бандами насилие в Казани продолжалось и в 1990-е годы, банда «Тяп-Ляп» распалась.

Так что организованная преступность, хотя бы в самых базовых формах, смогла выжить, и у нее появился шанс на возрождение в 1970-е годы — как ни парадоксально, но в значительной степени благодаря приручившему ее правительству. Несмотря на законы, оружие и людские ресурсы, государство было пронизано коррупцией и все сильнее зависело от черного рынка, позволявшего удовлетворять потребности и элиты, и обычных советских людей. Возникла теневая триада из коррумпированных чиновников, бандитов и деятелей черного рынка. Партия стояла в начале длительного периода стагнации и распада. Во времена Брежнева (1964–1982) значительно выросли масштабы коррупции и в коммунистической партии, и в обществе. По мере того, как плановая экономика начала медленное движение под откос, стал набирать силу ее «компенсатор» — экономика подпольная.

В определенной степени это было естественным побочным продуктом недостатков системы: люди обращались к взяткам, черному рынку и блату — «экономике одолжений»[282], — чтобы заполнить имевшиеся пробелы. Однако в этом состояла негласная политика властей: в рамках социального контракта, который западные советологи назвали little deal («небольшой сделкой»), государство дало массам возможность лентяйничать, жаловаться, воровать и обмениваться товарами, лишь бы те не желали изменять сложившийся порядок вещей[283]. Элиту успокаивали различными благами, доступом к дефицитным ресурсам и спокойной, безопасной жизнью. Этот неуклюжий компромисс хорошо работал лишь некоторое время, пока экономика росла достаточно быстро и имела ресурсы для умиротворения людей. Однако так не могло продолжаться вечно. В то же самое время организованная преступность не только извлекала выгоду из лености и продажности государства — она приобрела новую роль незаменимого посредника между коррумпированными партийными чиновниками и «цеховиками».