Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 18)

Татуировщики в ГУЛАГе были привилегированной группой; их ценили не только за навыки и способность находить или создавать чернила и инструменты для работы, но и за почти сакральную роль хроникеров, запечатлевавших на телах воров их достижения и стремления. Заключенные с таким талантом получали защиту блатных, даже если они были «мужиками» или политическими заключенными. К примеру, это спасло Томаса Сговио, американского коммуниста, который переехал в СССР ради высокой миссии, но был арестован в 1938 году, когда разобрался, что представляет собой «рай для рабочих» на самом деле, и попытался получить обратно свой американский паспорт. Его отправили на Колыму, где он смог продемонстрировать другим заключенным свои таланты татуировщика. Это помогло ему получить пищу и обрести защиту со стороны окружавших его преступников[240]. Однако татуировщиков, осмелившихся делать незаслуженные наколки, могло ожидать крайне жестокое наказание и даже смерть. Ведь в мире, где нет официальных архивов, а честь и внешний облик имеют колоссальное значение, наколки были фактически аналогом привычных документов.

Впрочем, татуировки были и принудительными, когда использовались, чтобы унизить, изолировать или наказать тех, кто отказался от воровского кодекса. Бывало, что блатным не разрешалось искупать свои грехи через физическое наказание, однако проступок был недостаточно значительным для казни. В таких случаях либо «вор» добровольно соглашался на татуировку под страхом смерти, либо сокамерники просто держали его, пока рисунок не был нанесен. Хуже того, татуировки делали изнасилованным заключенным, считавшимся «опущенными», павшими жертвами собственной слабости в брутальной культуре «воров». К ним относились как к отверженным и не разрешали есть вместе с блатными. Им могли сделать татуировки — слово «раб» на лице или изображение глаз на животе. В этом отношении язык татуировок был таким же брутальным, сложным и иерархичным, как и породившая его субкультура преступного мира.

Быт, моды, нравы

Приморили, гады, приморили, Загубили молодость мою, Золотые кудри поседели, Знать, у края пропасти стою.

Когда зэки собирались на работу или в «этап», конвой произносил привычный и безжалостный катехизис: «Шаг влево или шаг вправо — считается побег, огонь без предупреждения». Но для подчинения людей существуют и иные методы, и здесь нужно отметить, что при всей своей бесшабашности жизнь «воров» была ограничена жесткими рамками. Их «кодекс чести» насаждался с помощью коллективных избиений и убийств — прямых наследников самосуда[242]. Однако их ценности также кодировались в суевериях и ритуалах «воровского мира» и навязывались через них.

У нас имеется довольно мало свидетельств (а не слухов) о содержании и структуре этих ритуалов. Тем не менее Федерико Варезе смог найти интереснейший рассказ о сходке, на которой решалось, достоин ли приема в «братство воров» новый кандидат. Все участники находились в одиночных камерах[243]. Не имея возможности встретиться, они были вынуждены обмениваться записками. Позднее милиции удалось найти и конфисковать их, и они стали уникальным источником информации. Два поручителя, в соответствии с правилами, порекомендовали кандидата остальным, написав, что его поведение и стремления полностью соответствуют «воровской» картине мира, не в последнюю очередь из-за того, что он долгое время бросал вызов лагерной дисциплине. Затем двое других обитателей одиночек проголосовали в его пользу («Если его душа чиста, пусть он будет с нами»), и никто другой не возразил, так что кандидат успешно обрел новый статус. «Пацанская» душа и готовность к неповиновению оказались важнее обычного перечисления преступлений кандидата.

Присоединяясь к «братве», «вор» мог получить свою кликуху — как из соображений безопасности, так и в качестве символа начала новой жизни. Дмитрий Лихачев, успевший за свою жизнь и посидеть в ГУЛАГе, и сделать блестящую ученую карьеру, признанный знаток древнерусского языка, полагал это необходимым действием для перехода в мир «воров», чем-то напоминавшим монашеский постриг[244]. Выбор нового имени был очень важен, поскольку его нельзя было изменить (хотя со временем вор мог выбрать и дополнительные клички). Кличка становилась основным элементом новой личности «вора». Хотя формально считалось, что кличку дают лишь во время посвящения, на практике ее обсуждали с кандидатом заранее. Большинство таких прозвищ представляли собой трансформированное имя или отчество кандидата. Возможно, подразумевалось, что его новая личность брала верх над старой. Так, Александр Чапикин стал Чапаем, а Мириан Мамедов Мироном. Зачастую кличка была связана с местом рождения или деятельности преступника: Эдуард Асатрян стал Эдиком Тбилисским, поскольку родился в этом городе, а Николай Зыков, будучи выходцем из якутов, Якутенком. Время от времени кличка была основана на игре слов: некий Вадим Федорченко стал Федорой, что было созвучно названию известного фасона шляп, или на моральных, физических или других качествах кандидата, например Лютый, Косой или Фартовый[245].

Фарт был очень важен для «вора», хотя бы потому, что в «воровском мире» азартные игры играли очень важную роль. Они помогали не только скоротать время в лагерях, но и, в силу естественной для игр конкуренции, продемонстрировать мастерство, хитрость и честь. Совсем не случайно выражение «держать масть» означало «обладать авторитетом среди других заключенных»[246]. Как уже говорилось выше, неспособность расплатиться по карточным долгам представляла собой одно из самых серьезных нарушений воровского кодекса и приводила к печальным последствиям. В качестве искупления вины от «вора» могли потребовать, чтобы тот перебрался через колючую проволоку и погиб от пули охранника. Впрочем, долги зачастую были символическими: к примеру, два вора могли играть на какую-то вещь другого заключенного, «фраера» или «мужика», а проигравший должен был отнять эту вещь и отдать победителю. Такие игры лишь усиливали насильственные отношения между ворами и всеми остальными. Оказавшийся в тюрьме историк Антон Антонов-Овсеенко рассказывал еще более потрясающую историю об одном блатном, который, проиграв в карты, должен был молчать в течение трех лет. Этот обет сохранялся даже после его перевода в другой лагерь, поскольку он знал, что рассказ о приговоре обязательно дойдет до его новых соседей и что «никто не может уйти от воровского суда»[247].

Азартные игры принимали самые разные формы, от игры в шашки, слепленные из хлебного мякиша, на нацарапанной на земле «доске», до ставок на погоду или на то, кто из охранников будет дежурить в сегодняшний вечер. Однако истинной страстью «воров» были карты. Они имели почти мистическое значение как предвестники будущего (и поэтому так часто встречаются в татуировках). Как-то я разговорился с одним солдатом, брат которого сидел в тюрьме в 1980-е годы, в более щадящие времена, когда заключенные могли открыто владеть колодами карт. Один из сокамерников его брата повесился из-за того, что получил в ходе игры четырех валетов подряд и посчитал это ужасным предзнаменованием[248]. В предшествующие времена сам процесс изготовления колоды карт требовал немалой изобретательности. Бумажные прямоугольники, полученные из бог знает какого источника, склеивались с помощью хлебного мякиша, чтобы получить некое подобие карт, а затем высушивались под шконками. Печатки для обозначения мастей делались из оловянных кружек или кожаных подошв; черные чернила изготавливались из пепла, красные — из глины, крови или стрептомицина (антибиотика, который использовали в лагерях в случаях вспышек туберкулеза)[249]. В особых случаях, когда умельцу перепадали карандаши или чернила (обычно от лояльных к нему представителей администрации), на картах рисовались «рубашки» с тем или иным уровнем мастерства. Карты были не просто приятным развлечением: они считались ценной собственностью и символом удачи и чести, которые воры считали важнейшими элементами своей жизни. Как отмечал журналист и публицист Влас Дорошевич, побывавший на Сахалине, «Это болезнь. Я уже рассказывал о жигане, умиравшем от истощения, от скоротечной чахотки в Корсаковском лазарете. Он проигрывал все — дачку хлеба. Целыми месяцами сидел на одной баланде… в лазарете начал проигрывать лекарства»[250].

Впрочем, ритуалы, игры и татуировки были не единственными маркерами этой субкультуры. «Воры» часто использовали определенный стиль одежды, позволявший отличать их от фраеров и мелких уголовников. Это началось еще до времен ГУЛАГа: в годы Первой мировой войны были популярны офицерские фуражки (что вполне могло служить еще одним проявлением святотатства), затем их сменили кепки. В условиях лагерей возможность достать и сохранить определенную одежду имела особую важность, ведь это говорило об авторитете, связях и крутизне. По свидетельству Варлама Шаламова, в 1940-е годы колымские «воры» носили кожаные кепки и самодельные алюминиевые кресты, а по словам Майкла Соломона, сидевшего после Шаламова, «воры» стали предпочитать плащи — как в силу практичности, так и в качестве противовеса кожаным курткам, которые предпочитали лагерные комиссары[251]. Французский солдат Максимильен де Сантерр, приговоренный к заключению в 1946 году по обвинению в шпионаже, также упоминает кресты, жилетки и рубашки навыпуск[252]. Кепки, жилетки и косоворотки навыпуск присутствуют и в воспоминаниях Георгия Фельдгуна о лагерной жизни 1940-х годов[253].