Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 17)
Лишь в XIX веке этот воровской жаргон получил по-настоящему широкое распространение в преступном мире. Некоторые исследователи утверждают, что это произошло к 1850-м годам. В уникальном «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля, впервые опубликованном в 1863 году, упоминается ряд жаргонов, в том числе жаргон «мазуриков», криминальной субкультуры Санкт-Петербурга[231]. В то время это было достаточно фрагментированное арго или скорее набор связанных между собой, но не идентичных жаргонов. Жаргон никогда не служил заменой «нормального» русского языка: скорее он предлагал параллельный набор новых слов, придавал новые значения существующим, а фразы со вторым, переносным смыслом, которыми преступники перемежали свои разговоры, помогали им демонстрировать свою идентичность и верность воровскому миру.
Как и многие другие языки такого рода, феня много заимствовала из других профессиональных жаргонов — от моряцкого до купеческого, а также из иностранных языков. Многие русские слова получали в ней новое значение. Так, слово «мусор», которым на фене называют полицейских или милиционеров, изначально произошло от идишского слова «мозер», обозначавшего стукача. Русским словом «рысь» начали называть опытного преступника, хорошо разбирающегося в тюремных порядках. Слово «амба», обозначавшее смерть, присутствовало и в преступном, и в морском жаргоне, а «штирман», карман (от которого произошло слово «ширмачи», обозначающее карманников), встречалось в разговоре не только у «воров», но и у торговцев[232]. В фене имелись отдельные слова для обозначения конкретных преступных деяний. К примеру, немецкое «guten Morgen» относилось к кражам, производившимся по утрам. В фене присутствовали и четкие термины для описания различных уровней социального статуса, от мальчика на побегушках, — «шестерки» (от названия карты с наименьшим значением в ряде игр) до «пахана», руководителя. В воровском мире к статусу относились очень серьезно: заслуженный «вор» не просто носил свой титул, он должен был вести себя определенным образом и заставлять остальных признавать его статус.
В первой половине XX века феня достигла высокого уровня стандартизации и фактически превратилась в общеупотребительный преступный язык. Это стало извращенным следствием системы, при которой все больше преступников направляли в тюрьмы и на каторгу. В 1901 году в тюрьмах одновременно сидело почти 85 000 заключенных; к 1927 году это число выросло до 198 000, а к 1933 году оно составляло 5 миллионов[233]. Подавляющее большинство составляли мелкие преступники и политические заключенные, но в систему попали и многие профессиональные преступники. Во время долгих этапов, то есть недель и месяцев пеших переходов по трактам и переездов в наполненных «столыпинских» вагонах, на место одних зэков, доехавших до пункта назначения, приходили другие. Еще до того, как узники из разных городов и регионов оказывались в лагере, они неизбежно формировали новые группы, и этот процесс повторялся после приезда в конечную точку. Более того, заключенных часто перебрасывали из лагеря в лагерь в зависимости от бюрократических или экономических потребностей.
Итак, в лагерях собиралось достаточно много профессиональных преступников, и их регулярно переводили из одного лагеря в другой; выходившие на волю заключенные часто совершали повторные преступления и вновь садились в тюрьму. Таковы предпосылки того, что феня становилась все более однородной. Тот факт, что профессиональных воров часто держали отдельно от политических, во всяком случае, во время «этапов», давал им больше возможностей смешаться с себе подобными. В этих новых условиях, с новыми возможностями и новыми искушениями, идентичность блатных заметно укрепилась и стала намного более сознательной. И основным выражением этой идентичности стало развитие, распространение и использование собственного языка, смешавшегося с жаргоном ГУЛАГа и богатым русским нецензурным языком — матом (словом, происходящим от корня «мать»)[234].
С конца 1950-х годов многие лагеря открылись, и кодекс «воров» вновь изменился. Он утратил былое отвращение к обществу и «мужикам» из мира мелких уголовников. Как мы покажем ниже, советские бандиты следующих поколений наживались и получали новые возможности как раз за счет совместных дел с коррумпированными чиновниками и королями черного рынка, которые начали процветать по мере того, как государственная система начала впадать в застой. Жаргон сохранился, но он уже не служил для прежнего резкого разделения двух миров. Более того, гомогенность и исключительность, характеризовавшие его в прошлые времена, утратили былое значение, и их невозможно было поддерживать на прежнем уровне. К 1970-м годам феню и лагерные песни можно было услышать на улицах, однако в ней начали появляться термины и понятия, присущие определенному городу или области.
Тату: тело как инструмент сопротивления
Подобно фене, кодекс воровских татуировок был основан на традиционных визуальных образах, в том числе на темах иконографии. Однако принимая во внимание, что среди классических образов татуировок были, к примеру, обнаженная и сладострастная Богоматерь или ангелы, занимающиеся оральным сексом, мы понимаем, что это было намеренное богохульство. Тем самым преступники лишний раз подчеркивали приверженность «своему» миру и сознательное отчуждение от мира нормы. Позже стали популярными другие формы святотатства — нацистские свастики или непристойные карикатуры на Маркса, Ленина или Сталина, однако их общий посыл оставался прежним. Приведем выразительное описание из «Архипелага ГУЛАГ»:
Бронзовую кожу свою они отдают под татуировку, и так постоянно удовлетворена их художественная, эротическая и даже нравственная потребность: на грудях, на животах, на спинах друг у друга они разглядывают могучих орлов, присевших на скалу или летящих в небе; балдоху (солнце) с лучами во все стороны; женщин и мужчин в слиянии; и отдельные органы их наслаждений; и вдруг около сердца — Ленина или Сталина, или даже обоих…[236]
Самые экстремальные татуировки — колючую проволоку на лбу или слова НЕ БУДИ на веках — было невозможно скрыть, — и их наносили на тело вполне намеренно. Татуировки в ГУЛАГе часто делали с помощью обычных иголок, которые обеззараживали с помощью огня. Вместо чернил использовалась смесь сажи и мочи — это символизировало не только приверженность «воровскому миру», но и мужественность. Процедура была болезненной, с высоким риском получить заражение крови. А для того, чтобы сделать татуировку «Не буди», мастер вводил под веко своему клиенту ложку[237]. Настоящий «вор» должен был продемонстрировать не только готовность переносить боль и рисковать жизнью, но и полную отстраненность от мира «фраеров».
Сложно сказать, когда именно появился системный «язык» татуировок. Для этого не хватает данных, а полицейские отчеты прежних времен уделяли много внимания криминальному жаргону, однако в них почти нет свидетельств о кодексе татуировок. Тем не менее этот кодекс возник, по всей видимости, на рубеже XX века. Изначально «воровской мир» был просто культурой аутсайдеров, исключенных из общества по причине их нищеты и обездоленности. Однако постепенно среди них появились те, кто не только принимал свою судьбу, но и превозносил ее. Такие люди сами повернулись спиной к обществу; именно они запустили процесс, который впоследствии привел к появлению блатных.
Татуировки, отражавшие это стремление, содержали в себе информацию о карьере и «масти» преступника, о совершенных им преступлениях и о том, какой и где он отбыл тюремный срок[238]. У «воров в законе» часто имелась татуировка на груди в виде звезды; кинжал символизировал наемного убийцу; разбитые оковы на лодыжке говорили о том, что их носитель когда-то сбежал из тюрьмы; церковные купола обозначали количество тюремных сроков, по одному куполу за каждый. Татуировки на руках служили своеобразным резюме для преступников, позволяя сразу понять, с кем вы имеете дело — с мелким взломщиком или специалистом по вооруженным ограблениям. Часто в качестве татуировок использовались всем известные слова, но в качестве аббревиатуры: к примеру, татуировка «КОТ» означала «Коренной обитатель тюрьмы», а «ЗЛО» — «За все легавым отомщу». Встречалась и своеобразная ирония: аббревиатура «НКВД» расшифровывалась как «Нет крепче воровской дружбы». Татуировки могли иметь и назидательный смысл:
«Проигрался — плати» или «Жизнь коротка». Порой они могли нести и конкретное сообщение: так, два быка, вытатуированные на плечах, символизировали готовность побороться за роль главаря банды.
Со временем язык наколок менялся. Во время «сучьих войн» на тела наносились этакие декларации приверженности традиционному кодексу. К примеру, татуировки на плечах выражали обязательство никогда не носить погоны — символы принадлежности к «военщине», а звезды на коленях символизировали отказ встать на колени перед властями[239]. Конечно, это была словесная война, ну или чернильная. Прежние поколения преступников тоже имели свои татуировки, однако не считали их частью формального языка и не стремились использовать как постоянную и четкую демаркационную линию между двумя мирами. В отличие от представителей следующей эпохи, они меньше заморачивались в отношении «правильного» значения каждого образа. К 1930-м годам «традиционалисты», готовые наказывать нарушителей и хранить целостность своего визуального языка, могли срезать с кожи «вора» не заслуженную им татуировку.