Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 16)
Как будет показано ниже, «блатные» участники воровского мира имели свой собственный язык, свои наколки и даже особую моду. Их ритуалы обладали четкой практической ценностью для участников. С потенциальными кандидатами, «пацанами», вели долгие беседы, чтобы выяснить, насколько правдиво они рассказывают о своем преступном прошлом, и выявить возможных стукачей. Итак, за кандидата должны были поручиться не менее двух «воров». Затем проводилась «сходка», на которой принималось решение о том, достоин ли кандидат стать «вором». Успешный кандидат, имевший многолетний послужной список, мог считаться «паханом», однако это был лишь почетный титул, а посвящение в «воры в законе» было намного более формальным и серьезным. Кандидата должны были хорошо знать в своем сообществе, а его поручители должны были подтвердить, что оно четко придерживается преступного кодекса. Регулярная пересылка заключенных из одного лагеря в другой, а также продажность лагерного персонала упрощали процесс обмена сообщениями между ними, как из уст в уста, так и на небольших клочках бумаги — «ксивах», которые использовались для дополнительной проверки заслуг потенциального «вора» или даже для донесения до остальных решений «сходок», в том числе смертных приговоров. Со временем успешный кандидат проходил так называемую коронацию. Этим процессом управляли «воры в законе», несшие после «коронации» ответственность за приверженность новоиспеченного «вора» воровской жизни и ее кодексу[215].
Ритуалы позволяли отсеивать неискренних кандидатов или тех, кто не соответствовал ожидаемым стандартам, причем даже за колючей проволокой ГУЛАГа. Кроме того, они создавали ауру эксклюзивности и чуть ли не религиозной приверженности братству «воровского мира» и авторитету «воров в законе». «Воры» играли важнейшую роль в вопросах выживания и процветания преступного мира. Когда это было возможно, они разрешали споры, которые в иных случаях могли привести к насилию. Также они управляли совокупными денежными средствами, известными как «общак». Банды почти всегда имели денежные фонды, объединявшие денежные накопления преступников в масштабах города, области или лагеря, хотя этот термин получил широкое распространение лишь в 1950-е годы. Поначалу средства оставались в рамках ГУЛАГа и использовались для поддержки осужденных преступников, однако позже их начали использовать для подкупа лагерных чиновников или чтобы доставать хорошие продукты питания. С помощью «общаков» блатные обеспечивали себе право не работать и жить повседневной жизнью в ГУЛАГе, ни в какой мере не сотрудничая с государством[216].
Большинство «воров в законе» имели одного или нескольких подручных, «смотрящих», которые были их глазами и ушами, проверяли потенциальных новичков-блатных и выступали от имени своего патрона, когда его переводили в другой лагерь. Хотя некоторые исследователи полагают, что у них были и другие подчиненные, от советников до телохранителей, эта система возникла скорее в более позднее время, начиная с 1960-х годов, когда «воры в законе» покинули лагеря и возглавили свои банды. В период с 1930-х по 1950-е годы они были серьезными людьми внутри преступного мира ГУЛАГа, связанными через общенациональные сети информации и взаимного доверия. «Воры» защищали и уважали эти отношения, однако не искали их и не ожидали от них какой-либо институциональной роли.
«Жесткий базар», или воровской язык
В некоторых сталинских лагерях, расположенных далеко на севере или в непроходимой тайге, основным средством охраны были не высокие заборы с колючей проволокой и не охранники с автоматами, не обученные собаки и тем более не местные жители, получавшие солидное вознаграждение за поимку беглых заключенных. Основным сдерживающим фактором выступала сама удаленность этих мест, перспективы провести много дней в бегах, в суровых условиях, без надежды встретить жилье, а также купить, выпросить или украсть еду. Поэтому иногда стремившиеся на волю «блатные» заводили дружбу с другими заключенными, за пределами своего круга, и уговаривали их бежать вместе. Эти заключенные даже вообразить не могли, что им уготована роль… ходячей еды. Через какое-то время их убивали и съедали. Нам известны единичные подобные случаи, но, вероятно, они были нередки[218] — либо настолько «из ряда вон» даже по стандартам блатных, что в их лексиконе появилось слово для обозначения несчастных жертв: «мясо».
Язык — это не просто средство коммуникации, но и выражение ценностей, истории, культурных влияний и социальной деятельности. Языки живут своей жизнью, в них постоянно изменяется смысл слов, появляются новые выражения, а старые утрачивают прежнее значение. Языки в полной мере отражают среду, в которой они возникают и развиваются, одновременно с этим придавая новую форму мыслям тех, кто их использует. Таким образом, изучение языка предполагает и изучение тех, кто на нем говорит.
Можно предположить, что язык будет содержать массу нюансов и тонкостей для описания предметов и действий, важных для людей. К примеру, саамы, живущие на самом севере Кольского полуострова, имеют как минимум 180 слов для описания снега и льда и тысячи слов для описания оленей. Подлинной вершиной лингвистической специализации можно считать слово
Этот язык раз за разом подчеркивал сознательные и последовательные попытки преступников отделиться от общества[221]. Обычных людей называли «фраерами» — словом, заимствованным из идиша и изначально обозначавшим простофиль или клиентов проститутки. Слово «люди» использовалось для описания «своих», то есть членов «воровского мира». Виктор Герман, американец, проведший 18 лет в ГУЛАГе, вспоминал историю, когда он настолько грамотно противостоял ворам, решившим на него «наехать», что «крестный отец» лагеря предположил, что он блатной, и принялся задавать ему вопросы: «Ты кто?.. Ты человек, ты урка? Ты один из нас?»[222] Иными словами, лишь «воры» считались настоящими людьми; остальные преступники — «мужики», или «жиганы»[223], — не заслуживали уважения или внимания. Интересно отметить, что такое отношение отражалось и в лексиконе охранников, которые часто говорили зэкам, что те «не люди»[224].
У каждой профессии, законной или незаконной, имеется свой технический сленг — от разговорных выражений до терминов, связанных с конкретными занятиями. Однако феня не ограничивалась понятиями, имевшими непосредственное отношение к преступлениям и жизни преступного мира. В ней имелись замены и для вполне обычных слов: так, рот на фене назывался «варежкой».
Практическая ценность фени состояла в возможности вести разговор, который не могли понять посторонние. Некое подобие воровского жаргона встречалось уже в XVIII веке и было связано с именем Ваньки Каина. По легенде, однажды ему передали в тюрьму отмычки внутри краюхи хлеба вместе с поясняющей запиской, недоступной для понимания стражников[225]. Язык служил и защитной мерой, не позволявшей властям внедрить в ряды воров своих агентов. Он помогал и отпугивать чужаков: даже если те не понимали самих слов, они понимали, что символизирует этот язык. Но главная ценность фени состояла в том, что она демонстрировала преданность преступному, альтернативному миру, и те, кто надеялся сделать в нем карьеру, должны были изучать и использовать его язык. Все это объясняет, почему периодические попытки властей выжечь феню каленым железом оказывались безуспешными. Она представляла собой еще один способ, которым блатные могли отделиться от обычного люда. В 1934 году Сталин предупреждал, что люди, которые говорят на воровском жаргоне, перестают быть советскими гражданами[226]. По всей видимости, он не понимал, что именно в этом и состояла их цель.
Один мир, один язык
Гомогенизация криминального языка символизирует однородность российского преступного мира. Сейчас этот язык известен как «феня». Он получил свое название в честь давнего жаргона торговцев и нищих, известных как офени, зародившегося не позднее конца XVIII века. В этом языке между слогами обычных слов вставлялись дополнительные слоги, обычно «фе» и «ня»[227]. Таким образом, слово «тюрьма» произносилось как «тюрьфеманя». К середине XIX века этим языком почти перестали пользоваться, однако его название сохранилось[228]. При этом в период широкого распространения фени, с 1920-х по 1960-е годы, чаще использовалось выражение «блатная музыка» или более прозаичное «блатной язык». Другим языком, использовавшимся в прежние времена больше, чем сейчас, был язык визуальный, зашифрованный в сложных татуировках, которыми рецидивисты украшали свои тела. Хотя преступный жаргон как таковой не уникален — известно, что различные арго существовали в Европе еще в XIV веке[229] — в России он отличается и масштабностью охвата, и активностью использования. Еще в начале XX века русский язык, на котором говорили обычные люди, был достаточно фрагментирован и представлял собой набор бесчисленного множества местных диалектов. А устный и визуальный языки «воровского мира» уже были универсальны и распространены не только в «ямах» и трактирах, но, что более важно, в тюремной системе. Показательно, что на языке воров тюрьма называлась «академией»[230].