Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 16)
Никто не задал такого вопроса. И это было приятно, это радовало.
Вечер был теплым, сухим.
Недвижная вода в реке казалась покрытой слюдой, отливающей перламутром. На мосту, повиснув на массивных перилах, дремали с удочками рыбаки разных возрастов. Легко дышалось, легко было идти, и Базанов решил двигаться в сторону метро, пока не устанет. Решил гулять, не думая больше ни о делах, ни о сердце.
Новый, цвета морской волны «Москвич-408» обогнал его и тут же, помигав правым стопом, поменял ряд, стал прижиматься к тротуару и остановился. За рулем сидел Яновский в куцей, блином, замшевой кепочке. Глеб не сразу и узнал его, но тут задняя дверца открылась, высунулась Морозова и спросила подчеркнуто доброжелательно:
— Может быть, подвезти вас, Глеб Семенович?
— Спасибо, — сказал Глеб. — Решил идти пешком: уж больно вечер хорош, и делать — сам себе удивляюсь — нечего.
Наталья Петровна улыбнулась:
— А то довезем до Летнего сада, там и гуляйте. Вы в гостинице?
— У друзей.
— Я все забываю, что вы ленинградец. — И вдруг попросила: — Поедемте, а?
— Да вы ведь торопитесь, не стоит.
— Мы всюду успеем. — Наталья Петровна, улыбаясь обезоруживающе, посмотрела в сторону Яновского, и тот поспешил сказать, словно ждал лишь ее разрешающего взгляда:
— Прошу вас, товарищ Базанов, куда прикажете: никакого труда.
«Зачем ними зачем они мне? — подумал Глеб. — Они едут к Осе, я иду к метро».
— Спасибо, — сказал Базанов. — Спасибо за любовь и ласку. Пройдусь все-таки.
— Но ведь мы еще увидимся? — живо спросил Яновский. — Завтра увидимся, не так ли?
— Надеюсь.
— Тогда до завтра. Всего доброго, — сказал Яновский, будто поставил точку на их разговоре.
Морозова ничего не сказала. Только кивнула и резко захлопнула дверцу. Так сильно хлопнула, что водитель — бедняга! — поморщился. Недоволен был, но от замечаний воздержался, хотя водители частных машин, как известно, особенно ревниво почему-то берегут дверцы.
Яновский включил скорость и газанул с места. «Москвич» кинулся в левый ряд, пошел ходко, мигая бесстрашно левым фонарем, обгоняя другие машины, и вскоре скрылся за плавным поворотом проспекта.
Несколько устав, Базанов опустился на скамейку — они не часто стояли на бульваре, идущем вдоль проспекта, параллельно реке.
На скамейке сидел пожилой человек в мундире, но без погон, увлеченно читал «Неделю». Рядом моложавый, совершенно лысый мужчина лет тридцати писал что-то в толстой тетради левой рукой, толкая от себя и к себе широкую коляску, в которой не хотели засыпать двое младенцев. Мужчины изредка перебрасывались двумя-тремя словами, обмениваясь практическими советами по укачиванию детей в рекордно короткие сроки. И каждый ссылался на то, как это обычно делает бабка. Базанов понял: перед ним отец, сын, внук и внучка. Младшее поколение семейства не хотело спать. Сыну же предстояла публичная лекция, к которой он не успел еще подготовиться. Он патетически взывал к совести отца, который вполне мог бы успеть перемолоть все свои газеты и журналы и после окончания сегодняшних телевизионных передач, а завтра поспать позднее, благо торопиться ему все равно некуда.
Отставник сохранял олимпийское спокойствие, продолжая демонстративно делать вид, что читает «Неделю». Но потом завязался импульсивный диалог, который все более становился проблемным и удалялся от предмета спора и судьбы не желающих спать близнецов. Близкие родственнички уже совершенно не обращали внимания на Базанова. Кончилось все тем, что рассерженный донельзя сын, бросив коляску с детьми и подхватив записи, бежал, а дед, со вздохом откладывая «Неделю» и берясь за ручки коляски, сказал как ни в чем не бывало, обращаясь к Базанову:
— Статья вот убедительная, очень убедительная… Подымает голову нацизьм-то. Били мы его, били, а он поднимает, — и покатил коляску по бульварчику, нагибаясь к внукам и бормоча им нечто успокоительное.
Глеб встал и зашагал в противоположную сторону. И почти сразу же увидел Морозову. Она сидела на скамейке задумавшись и будто ждала кого-то. Они одновременно увидели друг друга. Наталья Петровна обрадовалась, поспешно и даже суетливо — что было так непохоже на нее — поднялась к нему навстречу и сказала:
— Знаете, я загадала. Была уверена, не дождусь. Мало ли — проглядела, сели в автобус, в такси.
Он не понял, спросил:
— А почему вы здесь?
И она ответила:
— Я же сказала, что загадала, — и в упор серьезно и внимательно посмотрела на него большими, широко раскрытыми глазами.
Ее лицо было близко — так что доносился тонкий запах духов, — и Глеб увидел, что глаза у Натальи Петровны не голубые, как показалось ему при первой встрече в институте, когда их подсвечивало солнце, а серые, светло-серые.
Он спросил:
— А ваш спутник, где он?
— Умчался на своей таратайке. Ну, почему вы удивляетесь? Я тоже захотела пройтись пешком. Послушалась вас: сегодня замечательный вечер. Зачем же наслаждаться им в машине?
— А что вы загадали?
— Этого я вам не скажу никогда. И не хватит ли вопросов, Глеб Семенович? Идемте.
Некоторое время они шли молча: каждый чувствовал себя скованно. Разговор не складывался, не получался. Впрочем, Морозову это не очень и тяготило. Молча так молча. Появилась скованность — пусть будет скованность. Вот и теперь, выскочив чуть ли не на ходу из машины, она не знала еще, зачем сделала это и нравится ли ей Базанов. Просто захотелось — и сделала.
— А как же поход к Осе? Отменяется? — спросил Базанов.
Морозова остановилась.
— Значит, вы слышали — там, в вестибюле? Я так и думала, — спокойно сказала она, глядя ему в глаза. — Я поняла это, когда, поднимаясь, обернулась и вдруг увидела ваше лицо. Разочарованное и обиженное. Вы обиделись?
— Нет, чепуха. Не люблю пижонской манеры приклеивать ярлыки к незнакомым людям.
— Я не пойду сегодня к Осе.
— Надеюсь, не из-за меня?
— Отчасти из-за вас, но главное — надоело. Каждый раз одно и то же: крутится пленка, поет самодеятельный бард, ведутся разговоры с приклеиванием ярлыков, как вы изволили выразиться, разматывается легкий флирт. Вы у себя там отвыкли, наверное, от подобного времяубивания?
— Я не привыкал к нему никогда.
— Так я и думала. Хотите к Осе?
— Только по приговору народного суда.
— Так я и знала. Значит, будем гулять, — и добавила после некоторого раздумья: — Я скажу вам, только вы не обижайтесь, пожалуйста, ладно? Я ждала вас потому, что, когда вы шли, когда мы вас догнали, у вас был вид страшно одинокого человека, которому некуда идти.
Глеб ответил вопросом:
— И вы предлагаете мне развлечься?
Это прозвучало грубовато. Оба почувствовали, что их разговор начинает принимать какое-то странное направление, к которому ни она, ни он не стремились, — и замолчали.
— Извините, — сказал Глеб первым.
— Вы колючий, — сказала она. — Острая, пустынная колючка. Да и я… Давайте начнем наш разговор сначала, на другой волне. Взаимно вежливо. Вы гуляете? Разрешите присоединиться к вам?
— Я буду очень рад. Сегодня прекрасный вечер.
— Сегодня прекрасный вечер, — сказала она. — Пошли.
— Разрешите взять вас под руку, Наталья Петровна?
Она ответила, подражая его интонации:
— Сегодня совсем не скользко, Глеб Семенович. Не стоит.
Они посмотрели друг на друга.
— Торжественно обязуюсь спрашивать только о пустыне, — сказала она.
— Торжественно клянусь спрашивать только о Ленинграде, — сказал он. — Не быть назойливым, не ухаживать за вами.
— Убейте меня, если я дам вам хоть малейший повод.
Глеб стал рассказывать ей о стройке — и увлекся. Как начинали они на пустом месте — ставили первую улочку из вагонов; с каким трудом забрасывали первое оборудование; как двенадцать тракторов, цугом впрягшись в санный прицеп, потащили по песку стотонный вагон дизельного энергопоезда, как выбирал трассу и руководил всей этой ювелирной операцией бригадир Лысой, первостатейный тракторист, потому как малейший перекос саней — и энергопоезд опрокидывается, а лежать ему тут долго: поднять его нечем. Все надо было делать сразу, одновременно — город, станцию, карьер, пути-дороги. Каждый день чего-то не хватало — специалистов, материалов, технической документации. Главный лозунг — «вперед, только вперед, назад оглядываться некогда!» — тоже был необходим тогда.
— И, конечно, призывы к романтике? — спросила Морозова.
— В самые первые месяцы, — ответил Глеб. — Но вскоре мы, представьте, перестроились. Прекрасное слово «романтика», но затерли его, а безобразия, неорганизованность нашу привыкли им прикрывать. Как еще бывает? Кинули людям палатки, а за брезентовым пологом минус сорок — романтика! Не привезли вовремя продукты, люди грызут сухари с ягодами или на одних песнях в маршрут идут, жара — тоже романтика! А производительность труда у таких романтиков? Как призыв романтика — понятие незаменимое, но, если ежедневно служит оно для прикрытия равнодушия, превращается в нерентабельное, неэкономичное понятие. Надо, чтобы строитель отлично и в тепле выспался, калорийно поел и работал в удобной спецодежде. Тогда у него и трудовые показатели будут. А как у нас строителя агитируют? Построим дома — и палатки забудем, по-человечески заживем! Забывая при этом, что строители соорудили объект, закончили жилища и на другую стройку — опять в палатки и бараки. Да еще и с семьями, с детьми. Вот она — изнанка романтики!