Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 15)

— Свирин, конструктор. — Парень в модной куртке крепко сжал руку Базанова. Пожатие у него было поистине «командорским».

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Попов. — Глеб Семенович приехал в Ленинград, чтобы втравить нас в грандиозную авантюру.

Он принялся рассказывать о существе дела, и Глеб поразился, как просто, четко и коротко излагает его мысли директор института.

— Короче — дом! — закончил Попов. — Новый, братцы, новый! Посмотрите, подумайте, порыскайте. Творчески! Но и не изобретая примуса. Ясно? В чем трудность? Трудность в том, что времени у нас мало. Коллегия через неделю-две, я думаю. И на ней мы должны преподнести хотя бы нечто. Для затравки, для веры! Мобилизуйте свои когорты, всех, кто свободен, разумеется. Плановые работы продолжаются, никто с нас их не снимет. А в данном моем приказе, что даже и не приказ — призыв: не посрамить чести мундира — во! И пока что на общественных началах, на общественных началах!

Архитекторы почтительно молчали.

— Я возьму, пожалуй, на себя сторону организационную — пока что, — безапелляционно заявил Попов. — А вы начинайте, начинайте, благословясь! Надеюсь, все ясно? Может, пожелания? Давайте, давайте!

— Думаю, было бы целесообразно собрать всех заинтересованных и поговорить, познакомить их с товарищем, — сказала вдруг, неожиданно и для самой себя, Морозова. — Послушать Глеба Семеновича, обменяться мнениями. Это не повредит, Кирилл Владимирович.

— Глеб Семенович, товарищи, согласны? — вскинулся Попов обрадованно.

«Хочет казаться деловой и заинтересованной, — подумал Глеб о Морозовой с непонятным для себя внезапным раздражением. — А сама ждет не дождется, когда работа кончится, чтобы на вечеринку ехать».

— Или вы предпочитаете иной вариант, Глеб Семенович? — забеспокоился Попов. — Несколько человек, узкий круг — главные специалисты?

— Да уж пусть будет по-вашему, — улыбнулся Глеб. — Пусть будет широкий и свободный обмен мнениями.

Глеб выступал в зале заседаний проектного института. Собралось человек тридцать — сорок. Зал вмещал двести, не меньше. Морозова и Яновский сидели в пятом ряду возле окна. Свирин — позади них.

— Это трудно, наверное, придумывать новые города на пустом, не обжитом людьми месте, — говорил Глеб. — Как вы, конечно, знаете, города стоят стране огромных средств. И зачастую устаревают уже в проектах. Простите, я не специалист и не хочу, чтоб мои слова показались вам обидными, но мысли и архитектора и строителя еще очень медлительны и, пожалуй, консервативны в определенном смысле. За это расплачиваются новоселы. Надо подумать и о следующем поколении, об их детях и внуках… Какими они будут? Какие проблемы будет решать наше общество в двадцатом, двадцать первом веках? Как решение этих проблем отразится на облике квартир, домов, микрорайонов и городов в целом? Тут надо думать сообща… архитекторам, экономистам, социологам, философам и нам, партийным работникам. Это несомненно. — Он почувствовал сухость во рту и потянулся к графину, но Попов, угадав его желание, поспешно налил воды и протянул стакан Глебу. Глеб выпил одним духом и сказал: — А хороша вода в Питере. Самая вкусная в мире, по-моему. — И то, как он сказал это и как жадно опрокинул стакан и по-ребячьи улыбнулся, сблизило его с аудиторией, заставило забыть об официальном характере их встречи. Глеб почувствовал внезапное удовольствие от того, что ему, возможно, еще придется встретиться с этими людьми, не год и не два работать с ними, и окончательно обрел душевное спокойствие.

Собравшиеся в зале действительно с интересом слушали его. Старые, молодые, пожилые лица. Ленинградцы, живущие среди воды — моря и залива, рек и каналов, — среди ансамблей, прославивших русскую архитектуру, что они знали о Средней Азии, ее традициях, обычаях ее народов, ее климате, ее безводных пустынях и степях? Да и как расскажешь обо всем этом за полчаса? Ведь не дома, за столом у Васи… Недаром говорится: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. Пусть приезжают и смотрят.

Подумав миг, Глеб сказал:

— Наш город, — он впервые сказал «наш», и это было принято сразу и молчаливо одобрено, — будет, пожалуй, первым. Таких городов нет. Вам, архитекторам, придется трудно: вы начнете на голом месте и в буквальном и в переносном смысле. Город должен быть сильнее пустыни. От города — от архитекторов в конечном счете — зависит прежде всего и адаптация человека к местным — ох и нелегким! — условиям. Будущее Солнечного надо предусмотреть сегодня. Вот почему, собственно, я здесь, среди вас. Надеюсь, мы еще встретимся. У нас дома, где вы будете гостями, а я очень ждущим вас хозяином. Нет, даже не так… Не хозяин, а просто человек, очень ждущий помощи от своих единомышленников. Простите, я хотел бы знать, кто готов к подобной командировке, и просил бы желающих поднять руки.

Руки подняли почти все. Глебу положительно нравился молодой задор работников института.

— Надо быть гением и атлантом, чтобы в наших условиях создать хороший квартал, — бросил с места Яновский и встал. — Я тоже готов ехать хоть на край света и помогать. Но как? Каким способом? Все мы знаем: теория — то, чем мы должны с вами заниматься, — тащится за практикой, которая и по сей день оставляет желать лучшего. Архитектура стала служанкой Госстроя. Он определяет стоимость метра жилой площади, и превысь попробуй, эксперткомиссия тут как тут!.. Скажем, я спроектировал некое общественное здание и, представьте, мой проект признан очень удачным, почти выдающимся. — Яновский сделал паузу, зал хранил молчание, и Базанов подумал, что, судя по реакции, Яновский действительно способный архитектор, который мог бы, вероятно, создать и выдающийся проект. — Всем понравился мой проект, — продолжал архитектор, — но никто не обратил внимания, что балки перекрытия там… ну, не знаю — двадцатиметровые. И ни один завод железобетонных изделий не примет мой заказ. Придется проект перерабатывать и усреднять. Всякая новая идея — новое изделие. Новые лишние хлопоты, лишний металл, рост номенклатуры. И все это отнюдь не способствует росту вала и выполнению плана. Госстрой у нас решает все и за всех. И за тех, кто проектирует города, и за тех, кто хочет построить столовую или поднять один этаж над какой-нибудь баней, клубом, не знаю уж чем. Госстрою шлют мольбы, с ним все увязывают, смиренно задабривают, все согласовывают. А он — этот великий ОН — представляется мне многоруким индийским божеством, ну, этот… вылетело из головы, как его?..

— Шива, — подсказала Морозова.

— Ладно, — кивнул Яновский. — Сидит этот гипотетический госстроевец Шива в Москве безотлучно и решает: утвердить или отказать и как лучше строить в пустынях и в районах вечной мерзлоты. — В зале зашумели, и Яновский поднял руку. И по тому, как сразу установилась тишина и исчезла только что родившаяся веселость, Базанов понял, что Яновский действительно незаурядный человек и его любят и уважают в институте. — Теперь у меня вопрос к нашему гостю, разрешите? Вот вы отвергли местный проект и обратились к нам. Хотите иметь красивый, современный и целесообразный — кстати, мне очень нравится это ваше выражение — город. Но представляете ли вы, что вас ждет? Точнее, нас, архитекторов и конструкторов, если нам поручат город Солнечный? Инфаркты, инсульты, выговора и грозные приказы — вот что!

— Зачем же так страшно, Иван Олегович? — подал реплику Попов. — Это наша повседневная жизнь и работа.

— А как с Правдинском было?! — крикнул кто-то из зала. — Пробили ведь!

— Я вот не хочу, чтоб так, как с Правдинском! — парировал Яновский. — Я хочу работать спокойно, а дерутся и борются пусть другие. Надоело.

— Хорошо, — вдруг спокойно вставил Базанов. — Вы будете работать, а мы драться и бороться, товарищ Яновский. Даю слово, мы поддержим вас. Несколько человек захлопало.

— Товарищи, товарищи! — гневно вскочил Попов. — Ну что бы, право… Серьезный разговор, а тут аплодисменты… Как на защите диссертации… Чепуха какая-то! У нас же весьма предварительный обмен мнениями. Я, конечно, рад, что идеи товарища Базанова находят отклик и их принимают так близко… Это меня радует, но давайте уж без лишних эмоций.

…Говорили долго. Надо было закрывать заседание, да и рабочий день окончился, но Базанова не отпускали, продолжали задавать все новые и новые вопросы о пустыне, ядовитых змеях, фалангах и скорпионах, о достопримечательностях Самарканда, Хивы и Бухары, о знаменитых восточных базарах, парандже и законах шариата, муллах и дервишах и прочих загадочных «ориентальных» явлениях, потому как готовили себя, видно, к встрече с Азией. Что-то юношеское, непосредственное было в этом. И Базанов, улыбаясь в душе и вспоминая свою первую встречу с Азией, сказал, что начинает чувствовать себя Афанасием Никитиным, который совершил путешествие за три моря и вернулся домой, к односельчанам. И в свою очередь спросил:

— А по-прежнему ли часты в Ленинграде наводнения?

Шутку поняли и приняли: нет, не часты, слухи о них сильно преувеличены.

— Так и в пустынях: не все очень страшно, — сказал Глеб.

В конце концов он все же откланялся, договорившись с Поповым завтра в десять встретиться снова.

…Базанов шел по набережной, вспоминал собрание и думал: все ли сказал он, не забыл ли что-то важное? И отвечал себе: да, он сказал все, как надо было, ни в чем не покривил душой, и о трудностях сказал, но и пугать не стал. А еще он подумал о том, что среди многих десятков вопросов — деловых и посторонних, наивных и иронических — не было ни одного меркантильного вопроса о том, сколько в пустыне платят и сколько люди зарабатывают, какой коэффициент, как увеличивается зарплата с каждым прожитым годом, бронируется ли площадь и тому подобное.