Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 17)

— А ведь вы недавно стали партийным работником, Глеб Семенович?

— Как вы определили это? Неопытен?

— Почему же? Женский глаз остер. Не хватает в вас непререкаемости, что ли.

Он не понял, шутит она или говорит серьезно, и промолчал. А она спросила:

— А раньше вы были геологом?

— Геологом.

— А еще раньше?

— Солдатом.

— Так я и думала. В чинах войну закончили?

— Да, сержантом.

— Смотрите-ка…

— А вы?

— У меня все просто: дитя блокады, но с относительно благополучной судьбой. Потом школа, потом — с перерывом по некоторым обстоятельствам — ЛИСИ[1] и проектный институт Попова, известный вам.

— Безвыездно?

— Не ужасайтесь и не стройте стереотипа: приспособленка, мол, не хочет оставлять Северной Пальмиры. Опять у меня все просто. Есть сын, Антошка. Сначала был маленький — не оставишь. Теперь — уже не маленький — и подавно не оставишь… Ой! — спохватилась Наталья Петровна. — Мы же договаривались! Я нечаянно. Бейте меня!

— Я оставлю за собой это право, — пошутил Глеб. — А вот вопрос по моей теме. Где поблизости можно перекусить, знаете?

— Знаю.

— Вы не поужинаете со мной? Очень захотелось мяса. Какое-нибудь тихое место. И уговор остается в силе. По куску мяса съедим, поговорим про Питер и пустыню и разойдемся. — И поспешно поправился: — Я, конечно, довезу вас домой, Наталья Петровна. Согласны?

Она кивнула. Подумала: с ним интересно.

Они шли по Кировскому проспекту. Народу в этот час было уже повсюду полно. От светофора к светофору, срываясь с места, неслись, как стадо разгневанных носорогов, машины и автобусы. Короткие очереди, по трое-пятеро любителей выстраивались у газетных киосков в ожидании «Вечерки». На подходах к кинотеатру спрашивали, нет ли лишнего билетика, — первый день в городе демонстрировался итальянский боевик.

— Может, и мы в кино? — вдруг предложила Наталья Петровна. — Потерпите с мясом: авось попадем, и фильм хороший.

— Только кусок мяса! И сегодня — обязательно! — Глеба вдруг порадовала ее непосредственность и умение так вот просто придумывать и стараться выполнить свое, очень будничное, желание.

— Ищите билеты — не теряйте времени! — крикнула она и тут же исчезла, растворилась в толпе.

Базанов потоптался на месте, беспомощно оглядываясь, а потом, сойдя с тротуара на мостовую, пошел в обратную сторону, удаляясь от кинотеатра и время от времени выкрикивая:

— Билеты! Нет ли лишних билетов? — осознавая всю бесперспективность своего поступка, потому что рядом с ним и навстречу ему двигались люди, столь же бесцельно выговаривающие и выкрикивающие тот же текст.

Какой-то чудак, правда, объявил, что есть у него один билет, но к нему кинулось такое количество ловких парней и девушек и такая куча мала закрутилась водоворотом, что Глеб даже и не рискнул приблизиться. Он пошел обратно и встретил Наталью Петровну. По огорченному лицу ее он понял, что и ей не удалось достать билеты, но она улыбнулась ему азартно и опять нырнула в самую толчею, сказав, что есть еще время, а у нее твердое предчувствие, что они увидят сегодня этот детектив. Очень хотелось в кино Наталье Петровне. А может быть, ее занимал сам процесс доставания билетов, игра в везение, лотерея «выйдет — не выйдет». Глеб вспомнил, как она сказала на бульваре, встав со скамейки, «я загадала», и пошел к администратору.

Неприятно было ему стучать в закрытое окошко, неприятно разговаривать с низкорослым человечком с оливковым лицом негоцианта, торговца колониальным товаром, который и слушал его вполуха и смотрел из-под прикрытых век. Не хотелось доставать удостоверение министерства: никогда Глеб этого не делал, только на службе. А тут достал. И незамедлительно получил два билета. И все больше удивляясь себе, пошел искать Морозову, чтобы посмотреть, как она обрадуется. А она и не очень-то изумилась: будто он заранее взялся обеспечивать ее билетами. Но взяла вдруг под руку, заглянула в глаза и сказала: «Ого, какой вы везучий!..»

Фильм, однако, не стоил тех усилий, которые на него были затрачены. И не детектив вовсе — цветная мелодрама с убийством, из жизни высшего общества. Утратив интерес к происходящему на экране, Глеб косил в сторону соседки. Наталья Петровна ерзала, явно скучала, но терпела, собрав все свое мужество: неудобно было перед Базановым за его напрасные хлопоты.

— Скучно? — спросил ее Глеб шепотом.

— Безумно, — ответила Морозова и вдруг попросила жалобно: — Давайте смоемся, а?

Пригибаясь и наступая на чьи-то ноги, они стали вылезать из середины ряда — администратор постарался уж и посадил их на лучшие места. Они выскочили в фойе, а оттуда на улицу, словно за ними гнались.

— Не сердитесь. Я больше не буду, — уже на улице сказала Наталья Петровна. — Но какое счастье, что у вас сговорчивый характер.

— От двух частей этого фильма у меня вчетверо повысился аппетит. И теперь вам придется подчиниться мне. — Он остановил такси. — К «Европейской», пожалуйста, — обратился он к шоферу.

— Может, «Кавказский» лучше? — предположительно сказала Морозова.

— Я ведь по воспоминаниям давних лет. «Европейская» да «Астория» — самые светские места, так мне казалось.

— Молчу. — Она достала из сумки зеркало и светлую помаду.

Глеб посмотрел на Наталью Петровну. В этот момент профиль ее показался ему смешным: высокий лоб, небольшой нос, полные губы.

— Никогда не смотрите на женщину, когда она наводит красоту, — сказала Наталья Петровна, будто читая его мысли.

— Не подумал.

— Знайте, — Морозова сухо щелкнула крышкой пудреницы и, вздохнув, сказала: — Женский инстинкт — быть всегда в форме. Если бы не наш уговор говорить только о Питере и пустыне, я произнесла бы сакраментальную фразу. Она у меня на кончике языка.

— Говорите, бог с вами.

— Нет. Потом, может быть.

— Не забудьте!

— Не забуду. Мы идем на «крышу»?

— Так я думал.

— Прекрасно.

Сквозь вертящуюся дверь Морозова прошла в вестибюль, независимо подняв голову, четко стуча каблуками. И тут Глеб снова, уже в который раз залюбовавшись ее волосами, отметил, что волосы тугим жгутом красиво уложены на затылке, и подумал: тяжелый, оттого и голову несет она слегка запрокинув, а кажется надменной и чуть-чуть позирующей. Он все еще держал себя с ней настороже: не мог определить своего отношения. Она то нравилась, то чем-то раздражала его. Молодая, самоуверенная. Ребенок, муж — и вот поехала с ним в ресторан. Собиралась к Осе. Почему? Дома ее не ждут? Но разве спросишь об этом? И надо ли спрашивать, договорились ведь: никаких личных вопросов, лишь то, что касается Питера и пустыни, пустыни и Питера.

Старый, дореволюционного еще производства лифт, с зеркалами, обилием бронзовых бляшек и стенками под красное дерево, плавно и бесшумно поднимал их наверх. Пожилая лифтерша, поглядывая на Базанова чистыми и бесцветными, как у младенцев, глазами, шепталась с коридорной дежурной. И Наталья Петровна смотрела на Глеба. Глеб, несколько раз повторенный в узких полосках зеркал, чувствовал себя под общими взглядами манекеном на витрине мужской секции универмага «Гостиный двор». На последних метрах подъема старый лифт начал поскрипывать и постанывать. И наконец остановился, чуть дрожа. Глеб отворил обе половинки двери, пропустил Морозову.

Гордая и чуть насмешливая ее улыбка явно предназначалась всем посетителям ресторана.

Официантка провела их к столику под окном, в углу. Через раскрытое окно видны были близкие и далекие крыши, они горбатились, словно застывшие морские валы. На бело-сером небе северным сиянием играли отсветы вспыхивающей и гаснущей рекламы на Невском.

— Глеб Семенович, ау, — позвала Морозова. — О чем задумались?

Чувство, которое овладело в эти минуты Базановым, было странным и зыбким. Он все хотел как-то оценить его, назвать, сравнить с чем-то привычным. Он сидел в хорошем ресторане с красивой женщиной, от которой ничего не хотел и к которой не испытывал никаких чувств, кроме благодарности за ее присутствие. Да, именно она рождала ощущение необычной приподнятости, радостного волнения, ожидания какого-то чуда.

…Вот медленно гаснет, бледнеет огромная люстра и весь огромный театральный зал погружается в темноту. Неясными пятнами угадываются лица зрителей. Тускло, желтоватыми блеклыми пятнышками горят маленькие лампочки над пюпитрами музыкантов. Сейчас неслышно пойдет занавес и с огромной, как площадь, сцены дохнет в зал холодом… До войны Глеб очень любил балет. Всегда заранее ждал этой встречи: она неизменно была радостна, чуть-чуть загадочна и очень торжественна. Сегодняшний вечер, Ленинград, эта женщина, серое небо, играющее красными, белыми и голубыми отсветами рекламных огней, — да, все это почему-то напоминало те юношеские ощущения, предшествующие встрече со зрелищем, с прекрасным миром балета, борьбы Добра со Злом, миром заколдованных принцесс, волшебников и волшебниц, творящих чудеса. Сейчас неслышно пойдет занавес и начнутся чудеса…

Будто очнувшись, Глеб посмотрел вокруг. Мужчины с соседних столиков разглядывали Морозову с нескрываемым восхищением.

— С вами невозможно ходить в ресторан, Наталья Петровна, — сказал он.

— Отчего же?

— Мужчины…

— Вам это мешает? Плюньте, Глеб Семенович, — сказала она очень просто и очень искренне. — Ну какое нам дело? Съедим по куску мяса, как вы говорите, побеседуем и уйдем.