Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 7)
Их заставили, и скоро это закончится, вот что я знал без сомнений.
Я не верил, что кто-то способен проникнуться ко мне сочувствием, не верил, что кому-то искренне интересно, как у меня дела. Все это мнимое, лживое. И продолжаться будет ровно до тех пор, пока Луиросу не надоест играть в хорошего мальчика. Дальше — только цепная реакция.
* * *
Я перестал брать в руки гитару и ничего не писал. После школы кидал рюкзак с учебниками на кровать, отправлялся в лес за домом и гулял там до наступления сумерек.
По пути в школу и из нее меня преследовало ощущение удушья, а в лесу оно становилось слабее.
Удушье накатывало внезапно. Я мог думать о чем-то отвлеченном, когда вдруг начинало казаться, что меня вот-вот накроет белой пеленой. Я слышал шуршание пакета совсем близко и жадно начинал хватать воздух. Но воздуха не хватало.
Я понимал, что это наваждение, силился отогнать его от себя, но теперь белый целлофановый пакет стал моим постоянным спутником.
Раньше я думал, что моя жизнь всегда будет такой: пьяная Доллис, ненавистная школа, чертов Луирос. И проблески света в виде чердака, гитары и Ника. Я не знал, что могу ощущать себя гораздо хуже, и нечему, некому будет вытащить меня из этого состояния.
* * *
В этом учебном году я не просыпал уроки еще ни разу. Но сегодня открыл глаза, когда уже подходил к концу второй урок.
Сначала я бежал в школу, но на четверти пути перешел на шаг, подумав, что хуже уже точно не будет. Солнце припекало сильнее обычного.
В школе стояла тишина — урок начался. Я поднялся на второй этаж к кабинету биологии. Препод где-то задерживался, поэтому весь наш класс скучковался в коридоре. Я поднимался по лестнице и видел затылки ненавистных одноклассников.
Все внимание класса было приковано к Росу. Он с улыбкой отдавал команды Райли, а тот, прямо как маленькая шавка, поджавшая хвост, стоял напротив него и, смущаясь, чему-то подыгрывал.
Когда Луирос попытался одеть Райли на голову черный пакет, я задохнулся. Вцепился в перила и замер, глядя со стороны на самого себя, на то, каким убогим был в тот момент, на месте Райли.
Рос держал пакет крепко. Райли сначала шутливо заорал и замахал руками, но вскоре стало понятно, что ему не смешно. Он задергался, потянул руки к душителю.
Луирос рывком снял пакет с его головы, и тут кто-то из одноклассников заметил меня. Повисла тишина, и все, кто стоял у кабинета, повернулись ко мне. Только Райли скулил, вцепившись в свою шею.
Я попятился и побежал.
Перед глазами стояла пелена, и я не понимал, слезы это или целлофановая завеса.
Мимо луж, мимо редких прохожих, мусора, собачьего дерьма я добежал до дома и залез на чердак. Сгорбился там над рыжей тетрадкой и начал писать. Сразу в «чистовик», ничего не исправляя и ни над чем не думая, я просто переписывал то, что быстро диктовал голос в голове.
Ненависть и тоска, удушье, страх, немые вопли.
Обида, отчаяние, ничтожность.
Это все я, это все во мне, это все про меня.
Глава 4. Е.
Целлофановая завеса не смогла затуманить образ Маргарет(?). Все эти дни я думал, что белая пелена заслонит и задушит все, что во мне было, но ОНА выжила. Я миллион раз прокручивал в голове момент, когда Ник вел меня за плечи, а равнодушная толпа перед нами расступались, как волны перед Моисеем. И тут в толпе возникала ее тонкая фигурка, залитая светом. Она стояла позади всех и тоже смотрела, как брат ведет меня прочь. В этой бесконечной толпе я видел ее лицо так же явственно, как в зеркале вижу себя самого. Она смотрела с нескрываемым сочувствием.Наверное, так пыталось спасти меня мое сознание — мне нужно было утешение, пусть и вымышленное. ЕЕ не было в тот день в толпе зевак, но ОНА постоянно вытаскивала меня из отчаяния. Мне нужно было думать о чем-то светлом, чтобы находить силы подниматься с кровати по утрам.
Два наваждения стали неотделимы. Внезапно вновь задохнувшись, потонув в воспоминаниях, разум призывал мне на помощь образ Дайаны (?), и раз за разом я вывозил эти приступы.
Так ЕЕ в моих мыслях стало только больше.
* * *
Уже стемнело, когда я вернулся с прогулки по лесу. Друзья Доллис успели так налакаться, что говорили чуть слышно. Я насчитал пять человек в гостиной, плюс — сама Доллис. Тетка спала на диване сидя, уронив подбородок на грудь. Первый этаж дома был полон сигаретного дыма, а пол был залит чем-то вонючим и липким.
Я поднялся на второй этаж. Здесь было только две двери: в нашу с Ником комнату и в ванную, и еще маленькая лестница на чердак. Мне хотелось залезть на самый верх, чтобы просто лечь у окна и постараться ни о чем не думать, когда снизу раздалось пение.
Эти голоса я слышал впервые и не знал песни, которую они пьяно затянули. Пели они на тройку с натягом. Но почему-то их пение вдруг отозвалось во мне тоской, режущей без ножа. Тоской такой силы, что я застыл у своей комнаты и стоял так, пока они не замолкли.
Я часто проклинал свое оголенное мироощущение, но в этот момент мне хотелось чувствовать ЕЩЕ БОЛЬШЕ. Захлебнуться привычной тоской добровольно. Песня, исторгнутая из пьяных глоток, напомнила о чем-то давно утерянном, забытом, случившемся со мной в далеком прошлом. В другой жизни. Я нащупывал что-то такое, что невозможно вспомнить, и оставалось лишь довольствоваться отголосками.
Как в трансе, я залез на чердак, прополз в темноте до окна, сел и принялся напевать ту мелодию. Еле слышно, иногда вставляя слова, которые запомнил, иногда добавляя свои. Я пел, и тоска усиливалась.
Я вдруг четко понял, для кого пою, и невольно улыбнулся.
Я пел, и мне стало казаться, что когда-то я был с НЕЙ, имел право касаться ЕЕ, но забыл об этом.
И она забыла.
И мы оба никогда не восстановим в памяти ускользающую картинку, как бы щемящая тоска ни силилась об этом напомнить. Наваждение было как сон, который миг за мигом улетучивается из памяти. Он всплывает напоследок, дразня, и исчезает окончательно.
* * *
Класса до третьего я воспринимал мир довольно узко. Он ограничивался домом Доллис, Ником и одноклассниками. Остальные школьники, преподы и люди из органов опеки казались просто массовкой, я не думал о них ни минуты.
Потом границы раздвинулись. Я стал запоминать чужие лица за пределами своего класса и дома. Это началось с НЕЕ.
Я помню, как бежал в столовую со своим классом (младшеклассники почему-то не уважают спокойный шаг), и как мерзко пахло рыбными котлетами. Навстречу нам двигалась компания девчонок постарше. Я сразу заметил ЕЕ, потому что она одна была не в школьной форме. Сейчас моя память воспроизводит этот отрывок так: я бежал, смотрел на нее, и она тоже на меня смотрела. Хотя уверен, на самом деле она не смотрела на меня никогда, кроме случаев, когда рядом оказывался Рос.
Именно лицо Маргарет(?) стало первым «новым» лицом в моем маленьком мире.
Я замечал ее в школе каждый раз, пока все остальные оставались декорациями.
Я узнавал ее со спины, потому что ни у кого больше не было таких хрупких плеч.
Мне пришлось запомнить лица ее одноклассников, потому что они были, так или иначе, связаны с НЕЙ.
Если Дайана(?) шла по улице, а я сидел у окна на третьем этаже, я впивался в нее взглядом. Ее походка была особенной. Я чувствовал ЕЕ присутствие, даже если секунду назад уткнулся в учебник.
А еще она постоянно мерещилась мне. Похожая одежда / такая же прическа /одинаковые рюкзаки. Один раз я увидел ее в какой-то девчонке по пути домой и шел за ней, держась на большом расстоянии. Эта девчонка завела меня в район, в котором я никогда не был, а потом ее окликнули с балкона дома. Она повернулась, я увидел ее лицо и был обожжен разочарованием (и целых два часа, плутая, потратил на обратную дорогу).
Я дал ЕЙ очень много имен, но чаще всего она была именно Маргарет. Я сам не знаю, почему так.
* * *
ОНА подстриглась.
У нее были густые темные волосы, которые она часто собирала в хвост. Длинные. Длиннее, чем у большинства девчонок в школе. Идеально прямые.
Я ждал пятницы, как самая верная собака — по пятницам у нас были занятия в соседних кабинетах. Я всегда осторожно бросал на нее взгляды и никогда не смотрел дольше нескольких секунд, но в этот раз — тупо пялился. Она подстриглась, и почему-то это изменение я ощутил как удар под дых. Теперь ее волосы доставали до плеч. Я захлебнулся в этой перемене. ЕЕ лицо стало непривычным, ОНА вся изменилась. Мне было очень жаль ее волос, и мне очень нравилась эта новая стрижка.
Она стояла и разговаривала с одноклассником, что был выше ее на две головы. Я вглядывался в НЕЕ не отрываясь. Внезапно раздавшийся звонок заставил меня дернуться и, словно выйдя из-под гипноза, тряхнуть головой, собирая реальность по частям.
Я знал, что теперь мне придется перекраивать ее образ в своем сознании. Это будоражило.
* * *
На первом этаже школы, рядом со столовой, висело полотно для проявления всей детской фантазии. Это была огромная доска, на которую цепляли рисунки школьников, нарисованные в добровольно-принудительном порядке. Красная надпись сверху сообщала тему, которую отражали изображения. Тема менялась где-то раз в две недели.
В каждом классе была пара сносно рисующих учеников, они отдувались за свой класс на постоянной основе. Я неплохо рисовал, но об этом не знал никто, кроме Ника. Один раз я увидел, как Луирос срывает с доски чей-то рисунок и демонстративно им подтирается. Рисунки всегда подписывались авторами, и с моей мазней Рос обошелся бы гораздо хуже.