Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 5)
Мысленно я уже подбирал ноту за нотой, делал это сутки напролет, и мои стихи постепенно превращались в песни.
Пребывая в этих фантазиях, я еле выдавил из себя «спасибо», продолжая чуть слышно бренчать что-то невнятное. Ник тоже притих от восторга.
— Когда Челси согласилась отдать ее, я сразу подумал, что ты с удовольствием будешь учиться играть. Научишься и будешь горланить свои песни на весь дом — хрен заткнешь.
— А со мной — все выпивохи Доллис.
Мы сдержали смех.
— Может, тоже научишься?
— Может, — Ник с улыбкой пожал плечами. — У нас в компании есть парень, он иногда приносит гитару. Правда, играет исключительно всякую парашу. Это у него, кстати, кличка Крайний. Да, да, я тебе рассказывал почему!.. Короче, я могу попросить его научить меня чему-нибудь. А потом я это «что-нибудь» покажу тебе.
Это был лучший расклад из всех возможных.
Я непременно должен был научиться играть на гитаре, обязан! Эта мысль пульсировала у меня прямо во лбу. Я так ярко увидел, как играю свою музыку, прочувствовал заранее, как мелодия будет разрезать пространство комнаты каждой нотой. И, может, я смогу спеть брату. Тогда он поймет каждую сочиненную мной строчку.
— Я очень хочу научиться, Ник, — я посмотрел на брата. — Я бы все усилия приложил, чтобы…
— Да понял я. Спать хочу, просто жесть! Давай завтра продолжим, прям с утра. Завтра же выходной?
— Завтра пятница, — я провел по струнам еще пару раз, прежде чем оставить гитару.
Совершенно не хотелось выпускать ее из рук.
— Черт, серьезно, что ли?.. Тогда тем более давай ложиться. Да оставь ты ее, никуда она не денется!.. Да, лучше под кровать. Там с Доллис спит какой-то узкоглазый, мало ли что ему в голову взбредет.
Я кивнул и спрятал гитару под свою кровать, а потом заставил ее книгами и коробками из-под обуви, в которых хранил всякий хлам.
За все четырнадцать лет у меня не было ничего ценного, кроме оранжевой тетрадки, украденных из библиотеки книг и этих коробок с безделушками. А тут вдруг — гитара! Бирюзовая и в наклейках. Она и пяти минут не пролежала под моей кроватью, но уже стала важнейшей вещью в жизни.
* * *
Ночью мне снился пожар. Я стоял возле дома, смотрел на лес. Лес горел. Я слышал рев огня, он приближался неумолимо, а мои ноги вросли в землю.
Когда я сгорел — я стал выжженной травой.
Резко вынырнув из сна, я в панике свесился с кровати и нащупал гитару — она была на месте. В темноте было слышно сопение брата.
Я провалился в сон и снова увидел пожар. Он был везде, я хотел бежать, но ноги опять вросли в землю. Я не мог пошевелиться, но мне казалось, что рукой я крепко сжимаю гриф гитары.
Я сгорел вместе с ней.
* * *
Прозвенел будильник. Я первым ушел в ванную, а когда вернулся, застал брата, сидящим на кровати с гитарой на коленях.
— Знаешь, что делают рок-звезды?
— Хиты.
— Они раздают автографы, — Ник приподнял гитару, продемонстрировав закорючку, оставленную на корпусе. — Теперь она именная. Ты тоже поставь.
— Не вижу смысла, — отозвался я, но послушно взял маркер и расписался на гитаре.
Рассматривая сделанное, я подумал, что у Ника даже подпись была какая-то позитивная. А моя — угловатая и нервная.
* * *
Я стал жить в предвкушении возвращения брата домой. Каждый раз, когда он приходил с улицы, я вскакивал к нему навстречу и спрашивал: «Ну что?!»
Крайний, по рассказам Ника, то гитару забывал, то вовсе не появлялся в компании. Но спустя пару недель долгожданный момент настал. Брат зашел в комнату, светясь так, что я сразу все понял.
Ник научился четырем аккордам.
Am, C, Dm, G.
Крайний просил передать, что это основа всего.
Мы пробовали ставить аккорды по очереди — пальцы гнулись с трудом и не до конца зажимали струны. Гитара дребезжала, но, когда из нее вдруг получалось извлечь чистый звук, мы были в восторге.
Потом Ник выучил два вида боя по струнам — с ударами по ним и без.
Вниз-вверх-удар по струнам.
Или просто вниз-вверх-вниз-вверх.
Это мы освоили быстро и стали экспериментировать: если дать два раза вверх и только один вниз — звучание становилось интереснее. Можно изменять длину пауз, силу ударов по струнам. А если добавить к этому разную скорость игры — уже вырисовывается совсем другая мелодия.
Через месяц Ник научился играть перебором, я не отставал. Перебор стал моим любимым стилем игры: он позволял извлекать каждый звук в отдельности. Мне нравилось слушать эти звуки, и я извлекал их в тысячах вариаций.
Когда брата не было дома, я играл почти постоянно, но только в дневное время. Стоило первому гостю Доллис переступить порог нашего дома, я сразу прятал гитару под кровать и заставлял ее книгами и коробками. Все-таки на руку было то, что гитара звучала так тихо — тетка вообще не догадывалась, чем я занимаюсь.
Так продолжалось изо дня в день: я играл, прятал гитару, залезал на чердак и там думал о гитаре. Играть мне хотелось всегда, но я был предельно осторожен, за инструмент я боялся не меньше, чем за рыжую тетрадь. Вообще, я постоянно чего-то боялся.
Кажется, страх вкупе с грустью были моим основанием. Позвоночником. К нему крепились умение сочинять, ощущение мира и все мои комплексы.
Грусть и страх давно стали двигателем тех эмоций, которые я превращал в стихи и музыку. Я боялся быть непонятым Ником, мне постоянно казалось, что он не прочувствует написанное, если я не доведу начатое до идеала. Я перечитывал песни раз за разом, ища в них изъяны. Раз за разом переделывал те простенькие мелодии, на написание которых был способен, стремясь хоть отдаленно передать то неоформленное совершенство, зудящее в голове.
Я писал песни и не имел права облажаться по завершении каждой — так я считал. Почему?
Вопросы без ответов, страхи и мечты привели к тому, что за три месяца практики я стал чувствовать инструмент — по-другому не назовешь. У Ника получалось играть ничуть не хуже. Это меня поражало — брат брал гитару в руки гораздо реже меня, но играли мы на одном уровне.
Вообще, у Ника многие вещи получались как бы запросто, они не стоили ему больших усилий. Гитара не стала исключением.
* * *
Сначала мы научились играть, а потом уже выучили ноты. Крайний дал Нику засаленную методичку по игре на гитаре, под честное слово «вернуть через неделю». Мне пришлось быстро переписать методичку в отдельную тетрадь, слово в слово. После этого я несколько дней не мог держать ручку в руке, потому что натер себе мозоль.
Первое время Ник уносил гитару, чтобы Крайний ее настроил, а потом мы сами этому научились.
— Слух музыкальный, — говорил о себе каждый раз Ник, завершая настройку.
Видимо, это было правдой.
Когда Доллис слушала радио, я запоминал мелодии, а потом подбирал их на гитаре. Получалось похоже. С первой подобранной мелодией процесс игры перестал быть таинством, именно с этого момента я понял, как пишется музыка.
Может, мои отец или мать имели отношение к музыке: отличный слух наверняка зависит от генетики. Брат сказал, что Деза — точно не артистка, хоть и сгорела она с большим аншлагом.
Неделю я порывался спросить Доллис о музыкальных способностях родителей, но она все спала и спала. Потом я перегорел. Какая, в сущности, разница?
Главным было то, что у меня и Ника получалось. В моей тетради появились ноты и аккорды, они до того круто смотрелись рядом с песнями и обрывками фраз, что писать хотелось, не останавливаясь. Благодаря гитаре каждый день наполнился смыслом и разбился на цели.
В школе я все думал, как сяду за гитару дома, а дома томительное ожидание становилось реальностью, и такое превращение будущего в настоящее было самой крутой штукой на свете.
Глава 3. МЦМ
Зима догнивала. Чем дальше отходишь от нашего дома, тем сильнее ощущается рассвет очередного цикла года. Приближение весны, новые надежды. И, наоборот, путь к дому Доллис натуральным образом гнил: гигантские лужи, через которые переброшены доски, как мосты через реку, мусор и собачье дерьмо. Дерьмо было просто повсюду, куда ни глянь, его обнажил растаявший снег. На деревьях и кустах не было крошечных зеленых листочков, как в другой части города, весна словно брезговала нашей окраиной.
И все же она не могла не случиться. Весной невозможно ненавидеть всей полнотой чувств. Даже здание школы я стал ненавидеть меньше, чем с «зимней» силой.
Я думал о Маргарет/Ларе/Дайане, думал о гитаре и песнях, образы щекотали мне воображение. Я хотел бы остаться в этих наваждениях навечно.
* * *