Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 22)
Мы молча прошли несколько павильонов магазинов и цепочку многоэтажек. Перешли дорогу и оказались на аллее, облюбованной женщинами с детьми и колясками. Молчание затянулось настолько, что мысли в моей голове стали однородной вязкой кашей.
Я много раз хотел что-то спросить у Евы, но только созревал до вопроса, как, казалось, весь мир начинал в меня вслушиваться. Тогда я смущенно затыкался еще на вдохе.
Меня осенило, когда я увидел на скамейке художника, предлагающего нарисовать шарж с натуры за пару баксов.
— Какое будущее у твоих рисунков?
У Евы будто чуть расслабились плечи оттого, что тишина между нами, наконец, была прервана.
— Будущее?
— Ты будешь продавать свои картины? Или крыши Бруклина только для тебя?
— Я думала об этом. — Ева на ходу начала завязывать волосы в хвост. — Я не против поделиться. Но не думаю, что найдутся те, кто будет готов заплатить за черно-белые крыши.
— Найдутся! Готов поспорить, — я нашарил в кармане два бакса. — Даже могу быть первым покупателем. Что потянет на два доллара? Может, набросок?
Ева рассмеялась.
— Я тебе подарю. Давай лучше купим чипсы.
Мы зашли в продуктовый магазин. Я, не моргая, пялился на спину Евы, пропуская ее перед собой. «Я тебе подарю» пульсировало в моих мозгах, выжигало там каждую букву из этого предложения.
— А какое будущее у твоих песен? — спросила Ева, читая состав на обратной стороне пачки чипсов.
— Я бы хотел играть их со сцены, — брякнул я.
Ева даже бровью не повела.
— Мы с Ником не очень давно начали репетировать. Ник — это мой брат, я тебе, по-моему, говорил.
— Давай вот эти возьмем? — Ева потрясла чипсами в воздухе, я кивнул. — На чем играет твой брат?
— Тоже на гитаре. Она у нас одна.
— Ты уже придумал название для группы?
— Нет. Слушай, группа — очень громко сказано. Нас пока что двое.
— Нужны еще участники, — сказала Ева, отправляя чипсы и бутылку воды на кассовую ленту.
— Угу, — еле слышно прогудел я, жалея, что вообще брякнул про сцену.
Ева казалась отстраненной. Я даже начал готовиться к тому, что она вот-вот скажет, что ей нужно домой. На улице она неспешно отвернула крышку бутылки, сделала пару глотков, протянула бутылку мне. Все это время ее взгляд был направлен куда-то в пространство. Пока я пил, она не сказала ни слова.
— Салем, — вдруг почти вскрикнула она, хлопнув в ладоши. — А ты знаешь Аарона?
— Нет, — растерянно ответил я. — Из нашей школы?
— Не, какая школа, — Ева усмехнулась. — Сомневаюсь, что он даже начальные классы окончил. Он постоянно играет на площади, неужели ты ни разу не слышал?
Я помотал головой и не стал говорить, что даже расположение этой самой площади представляю смутно.
— Сегодня же воскресенье, давай сходим туда вечером. — Ева явно была в восторге от этой идеи. — Он будет играть, я уверена на сто процентов. Воскресенье — «рыбный» день.
— На чем играть?
— На барабанах! Тебе нужно его послушать, он гениальный музыкант.
Меня уколола ревность от того, с каким восторгом она говорила об этом Аароне.
— Мы с ним хорошо общаемся, — продолжала она. — Давай я вас познакомлю! Может, он даст дельный музыкальный совет. Он, если не ошибаюсь, в двух группах барабанит не первый год.
Мир, где Ева была только со мной, раскололся, и из образовавшейся расщелины вылез (невероятно крутой, конечно) барабанщик Аарон. Теперь нас стало трое. Ева смотрела на меня, ожидая ответа. Ее глаза невыносимо пленительно блестели от идеи знакомства.
— Конечно, давай сходим, послушаем твоего барабанщика, — безвольно ответил я.
— Отлично! — Ева зашагала вперед, не дожидаясь меня.
* * *
Мы снова болтали обо всем и ни о чем. Темы сменяли одна другую, обрывались резко, оставались незавершенными. Слишком много всего хотелось обсудить. Я никогда в жизни столько не смеялся. Когда Ева вторила моему смеху, я думал: «Господи, как я влюблен!»
Вечер подкрался слишком быстро. Мы собирались идти на площадь, чтобы послушать игру Аарона. По пути я как мог убеждал себя, что знакомство с барабанщиком поможет сдвинуть мою несуществующую группу с мертвой точки. Я думал о том, что мои песни так же сильно хотят быть услышанными, как мое сердце хочет разделить каждую секунду с Евой.
Только ревности было плевать на мои песни. Ревность мучила меня — так восторженно она говорила об Аароне.
Ева вела нас к площади неизвестным мне маршрутом, она прекрасно ориентировалась в городе. Мне оставалось только фотографировать на глаза памятники и колоритные заброшки. Ева видела мою растерянность и называла меня Маугли.
Уже начинало смеркаться. Посеревшие дома и голые ветви деревьев на фоне темного неба вызывали безумно приятную щемящую тоску. Я жадно вдыхал прохладный воздух, ощущая в нем что-то неуловимое, до боли далекое и знакомое. Мы с Евой шагали в одном темпе, и мне казалось, что в этом моменте есть нечто невероятно важное, что-то, что никогда не забудется, потому что никогда не повторится.
— Слышишь? — с восторгом спросила Ева, ускорив шаг.
Через невнятный гул машин пробивалась барабанная партия. И кто-то вроде как пел в микрофон.
Спальный район закончился, впереди показалась городская площадь. Сейчас до нее оставалось метров триста, только миновать уснувший фонтан и перейти дорогу.
На площади было полно народу. Кто-то прилежно стоял и слушал, кто-то останавливался совсем ненадолго. Люди хлопали и что-то выкрикивали. Повсюду были влюбленные парочки, гуляющие под руку. Теперь я отчетливо слышал барабаны, их пытался перекричать неразборчивый «квакающий» вокал. По всей видимости, с аппаратурой у играющих все было плохо. Еще была гитара, звучащая тише всех. Барабаны в этом трио лидировали по громкости.
— Пошли скорее, — торопила меня Ева, протискиваясь через толпу.
Я шел за ней, глядя себе под ноги. Было ощущение, что она ускользает у меня из рук.
Когда мы очутились в первых рядах толпы, на меня чуть не налетел патлатый парень с микрофоном. У него покраснело лицо, и вылезли вены на шее, он как мог старался переорать косяки аппаратуры. Упрямый микрофон проглатывал его голос.
Сразу за ним стоял тощий и высоченный гитарист, но я не задержал на нем взгляд, потому что увидел Аарона. Он был в футболке, несмотря на ноябрьский вечер.
Никогда раньше мне не приходилось наблюдать за игрой на барабанах вживую.
На вид Аарону было лет восемнадцать, он был смуглый и крепко сложенный. Барабанные палочки порхали в его руках, словно были невесомыми. При этом стучал он с какой-то нечеловеческой ловкостью и скоростью, я и думать забыл про ревность — его игра полностью меня поглотила.
Все происходящее было лично ЕГО концертом. Мне стало абсолютно плевать, о чем поет вокалист, мелодии гитариста я тоже не слышал. Партия Аарона была настоящей поэзией ударных. Мне казалось, что он может разогнать ритм любого сердца до частоты ударов по мембране и тарелкам.
К музыкантам периодически выходил кто-нибудь из толпы и бросал мелочь в трехлитровую банку, стоявшую рядом инструментами. На ней была надпись: «На пивко!»
Аарон подбрасывал одну барабанную палочку и ловил ее в воздухе, не переставая играть второй, вглядывался в толпу, что-то выкрикивал. Он был настоящим профессионалом, и сам прекрасно осознавал, до чего крут в своем деле. Гитариста и вокалиста, усердствующих на сцене, хотелось назвать дилетантами.
Я смотрел на Аарона не отрываясь, поэтому не мог не заметить, как он вдруг повернул голову в нашу сторону и подмигнул. Это было адресовано Еве.
Когда песня закончилась и раздались короткие аплодисменты, Аарон отложил палочки и поднялся из-за установки. Он был одного роста с Евой, и я смог отметить, что я выше его на голову, потому что он подошел к нам… и обнял Еву.
— Привет, сто лет тебя не видел, — сказал Аарон, продолжая сжимать Еву в объятиях.
Я же куда-то падал, глядя, как она обнимает его в ответ.
— А мне показалось, что это ты куда-то пропал. — Когда он наконец-то отпустил Еву, она чуть подтолкнула меня вперед. — Это Салем, он играет на гитаре.
— Привет, — Аарон протянул мне руку.
Я пожал ее, поражаясь, насколько рука была сухой после такой яростной игры.