Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 21)
— Погулять.
— Погулять? — брат произнес это так удивленно, словно я сморозил чепуху. — На чердак, что ли?
— На улицу, Ник. Хочу пройтись.
— Офигеть. Ну, давай.
Я взялся за ручку двери, когда он снова меня окликнул.
— Стой, стой! Ты затылок выстриг, что ли?
— Ага, — ответил я, машинально проведя рукой по волосам, и вышел из комнаты.
Я быстро умылся и спустился. Доллис храпела на диване, Мышь спала у нее в ногах. В коридоре я обшарил пальто тетки и нашел пять баксов, которые взял себе без зазрения совести.
Моя куртка со вчерашнего дня висела в школьной раздевалке, поэтому я надел куртку Ника и вышел из дома.
Мне нужно было увидеть ЕЕ. Я проснулся с этой мыслью и даже не пытался бороться, когда она стала идеей фикс.
Я шагал, а моя мнительность звенела во все колокола: «Воскресенье! Она же наверняка спит! Она проводит выходной с семьей! Ее вообще не будет дома!»
В противовес всему этому — я просто шел. Сидящие на цепи фантазии, скалящие зубы на действительность, были перевоспитаны за один кинологический сеанс. Ни одна мечта не могла соревноваться с единственным вчерашним днем. То, как легко мне было общаться с Евой, то, какой она оказалась на самом деле, взорвало все мои представления об этом мире. Я думал, что больше не хочу залезать на чердак и воображать, что говорю с Евой. Я хотел говорить с ней взаправду, действительно ГОВОРИТЬ. И слушать то, что она мне скажет в ответ.
Я зашел в магазин за йогуртом, потом стоял и пил его не меньше двадцати минут, растягивая каждый глоток. Я почти не ощущал обещанного этикеткой вкуса банана и хотел отправить бутылку в мусорку, но тянул время.
Когда я подошел к школе, сердце-предатель вдруг начало отчаянно стучать и рваться из грудной клетки. Пытаясь унять это тошнотное волнение, я несколько раз прошелся вокруг футбольной коробки. Отсюда был виден дом Евы, и мне скручивало живот каждый раз, когда я смотрел на него. От моей утренней уверенности в своих силах не осталось и следа.
Кружа вокруг футбольной коробки, я представил все негативные исходы моего утреннего появления на пороге у Евы. Очень захотелось вернуться обратно домой.
Потом я решил, что, увидев ее, я успокоюсь и нужные слова придут ко мне сами. А если она окажется занятой или же ее вообще не будет дома, то я хотя бы попытался.
Я поспешил к ней, пока этот настрой не улетучился.
Короче этого пути могло быть только само слово «короче». Я дошел до подъезда Евы за долю секунды, так мне показалось. Сердце устало волноваться за это время, но, когда я застыл у двери в квартиру, — встрепенулось с новой силой.
Перед тем как постучать, я не меньше минуты просто стоял и вслушивался в тишину подъезда. Я надеялся услышать голос
Евы за дверью или хоть какие-то звуки из квартиры, но было до ужаса тихо.
Я постучал.
Хотелось сорваться с места и бежать быстрее, чем от Луироса.
Тишина длилась если не вечность, то половину от нее точно.
Затем дверь резко распахнулась, словно человек за ней материализовался прямо в коридоре. На меня смотрел здоровенный мужик, заслонивший собой почти весь дверной проем.
— Тебе чего? — спросил он недружелюбно.
Я забегал взглядом от его густых черных усов и до татуировки купидона на шее.
— А Ева дома?
— А ты кто? — спросил он, не двинувшись с места.
Мы столкнулись взглядами. Глаза у усача были пронзительно-зеленые, прямо как у Евы. И усач (ее отец?), судя по выражению лица, пребывал в поганом расположении духа. Я растерялся от его вопроса.
— Привет, Салем! — из-за спины здоровяка послышался голос Евы. — Пап, это ко мне, мы вместе учимся.
«Папа» повернулся к дочери, и я смог увидеть ЕЕ. Ева показалась из-за угла коридора наполовину, но я — заметил, что она в длинной желтой футболке до середины бедра и босиком. Уголки губ Евы поднялись.
— Я сейчас оденусь, подождешь на улице?
— Да, конечно! — с готовностью отозвался я и поспешил вон из подъезда.
Перед тем как захлопнулась дверь, до меня донесся вопросительный бас: «А чего у него с затылком-то?»
Ждать, пока Ева оденется, мне пришлось не меньше получаса. Я то садился на скамейку у подъезда, то принимался ходить взад-вперед, и все никак не мог «проморгаться»: перед глазами стояла Ева в желтой футболке и с распущенными волосами. Я видел яснее реальности ее стройные длинные ноги, и это было невероятно сладостно и мучительно одновременно.
— Привет еще раз, — с улыбкой сказала Ева, выйдя из подъезда. — Прогуляемся?
— Да. — Я широченно улыбался в ответ, натягивая капюшон на голову.
Мы снова шли рядом, очень и даже слишком близко друг другу. Перед началом разговора я быстро и с жаром мысленно помолился, чтобы эта прогулка никогда не заканчивалась.
— Сегодня ты почитаешь свои стихи?
— Нет. Я тебе лучше как-нибудь сыграю. Читать песни — лишить их части смысла.
— Ты часто пишешь?
— Раньше — постоянно писал. Но из написанного совсем редко получается что-то стоящее. Вот это «стоящее» и становится песней, я потом к этому музыку пишу.
— А что сейчас?
— А сейчас вместо стихов и музыки у меня хорошо получается только кашель, — я даже наигранно закашлял, а потом чуть не подавился от серьезного взгляда Евы. — Что?
— Твой голос звучит хорошо. Ты вообще не выглядишь больным.
— Да, и…
— Ты же меня не обманываешь?
— Обманываю? Насчет чего?
— Что пишешь песни и музыку.
— Зачем мне это? Конечно, нет!
Мы остановились.
— Просто ты мне так ничего и не показал, — пожала плечами Ева, посмотрев в сторону.
Она выглядела так, словно я не стихи отказался читать, а действительно сильно ее обидел.
— Я покажу, обещаю!.. Слушай, ты сейчас меня ошарашила. Какой смысл мне тебе врать? Разве я смог бы поддержать вчерашний разговор о движущей силе тоски, если бы сам не испытывал подобного? — я совсем растерялся. — К тому же как можно не поддаться «уговорам» этой самой тоски? Когда она изводит тебя по вечерам, как тут не писать? Это все равно что прикрывать солнце ладонью.
Ева смотрела на меня искоса и с полуулыбкой. Я не понимал, что означает выражение ее лица, поэтому с жаром продолжал тираду, желая доказать, что ни за что не стал бы ее обманывать.
— Я правда очень хочу, чтобы ты не сомневалась в моих словах. Вот твой Бруклин натуральным образом зудит у тебя в голове. «Нарисуй меня!», «Нарисуй совершенным!». У меня та же история с рифмами. Строчки постоянно рифмуются, хочу я этого или нет. Они такие же требовательные, как и твой Бруклин. Они хотят, чтобы я передал их в точности, оформил в идеальную песню. И песня хочет быть услышанной, ей будет мало прозвучать в стихах, без музыки. Понимаешь?
Ева улыбнулась еще сильнее, и я умолк. Ее глаза игриво заблестели.
Я подумал, что ее поведение было нехитрой манипуляцией. Она просто проверяла, кинусь ли я оправдываться. Важно ли мне доказать свою честность.
Конечно, мне было важно. Ева не представляла насколько.
— Я сыграю тебе, — сказал я уже намного спокойнее. — При первой же возможности.
— Спасибо, — просто ответила она и пошла вперед.