Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 20)
— Нет, точно нет.
— Хорошо. Давай найдем, где сесть.
Ева повела меня в сторону детской площадки. Я снова шел близко к ней. Шел, переполненный благодарностью за то, что по дороге она ни словом не обмолвилась об инциденте с Луиросом. Мне не нужно было ее сочувствие, я точно не хотел бы, чтобы Ева жалела меня.
Это было потрясающе уместное молчание.
Мы сели на деревянную скамейку, и я вздрогнул, случайно задев колено Евы своим. Я находился в такой близости к ней всего второй раз, но теперь мне стала понятна та страсть, о которой я читал в «Соборе Парижской Богоматери».
— Все-таки почему именно крыши? — заговорил я севшим голосом, чтобы хоть как-то отвлечься. — Я думаю об этом с тех пор, как ты показала мне рисунки.
— Ты серьезно? — Ева достала папку из рюкзака. — Может быть, это заразно? Скоро тоже начнешь рисовать, — она вытащила из папки рисунок. — Рисовать вот это все.
Ветер дул в мою сторону и доносил до меня запах Евы. Пахло яблоками, как и в тот раз, в ее квартире. Я весь покрылся мурашками.
— Может, и начну, — прохрипел я и, откашлявшись, продолжил: — Так почему крыши?
Ева склонилась над рисунком. Я сразу понял, что сейчас должен слушать все, что она скажет, предельно внимательно. Нужно было срочно запереть на чердаке все озабоченные мысли. Я должен, ОБЯЗАН был вникнуть в каждое сказанное Евой слово.
— Потому что Бруклин живой и разный, я пытаюсь передать это. Смотри, — Ева указала на большую крышу в верхнем левом углу. — Видишь, какая архитектура? Это здание администрации. Чиновники снуют по кабинетам туда-сюда, таскают важные бумажки, и сами таскаются с важным видом. А вот тут, — она ткнула на две одинаковые крыши рядом с администрацией. — Здания одного общежития. Здесь вообще нет тех, кто по-настоящему счастлив. Все, кто здесь живут, думают лишь о том, как урвать и сэкономить. Эти люди очень, очень мелочные!
Я представил, что Ева рассказывает мне сказку.
— Вот в этом доме, — она перешла к описанию следующей крыши, — живет одинокая женщина с очень старым котом. Кота завел ее муж, который умер больше пяти лет назад. Пара взяла его еще котенком, они вместе вскармливали его. Эта одинокая женщина очень любила своего мужа, а старый кот — последняя ниточка, которая связывает ее с покойным. Она постоянно гладит кота и не видит своей жизни дальше его смерти.
Я оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на Еву. Я не видел ее лица за волосами, но готов был поспорить, что она смотрит на крыши. Рассказ о них гипнотизировал ее не меньше, чем процесс их создания.
— Здесь живет невероятный жмот и пьяница. Он не может без выпивки, но покупает самый дешевый алкоголь, потому что ему жалко денег. Когда он пьяный в стельку, он бьет свою жену, потому что она транжирит деньги.
— А она их правда транжирит?
— Еще как! Ведь это ее единственное развлечение.
Я подумал, что Ева сумасшедшая в самом прекрасном смысле этого слова.
— Вот в этом доме никто не живет, все квартиры сдаются на пару дней для вечеринок. Я пыталась передать настроение веселья и безответственности.
Я проследил за пальцем Евы и представил, как в нарисованном доме шумно по вечерам. В каждой комнате слышны стоны, визги, смех, а пробки шампанского отскакивают прямо в потолок.
— Вот тут тоже два одинаковых дома, они оба принадлежат одной большой семье. Они очень дружные и настолько позитивные, что это даже раздражает.
Ева резко выпрямилась, мы встретились взглядами.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
— Я представляю все, о чем ты рассказываешь.
— У тебя получается?
— Мне кажется, что да. — От ее взгляда меня снова начало подколачивать, поэтому я обратился к рисунку. — Вот здесь, по-моему, заброшка. Там, наверное, собираются беспризорники и неформалы…
— Там воняет мочой и повсюду пивные банки, — подхватила Ева с жаром. — На стенах идиотские граффити!
— А вот здесь, — мое внимание привлекла крыша, на которой сидело множество голубей. — Их кто-то подкармливает?
— Там живет замечательная семья, — кивнула Ева. — А голубей подкармливает их сын.
Мы снова встретились взглядами. Глаза Евы завораживающе блестели. Словно от слез, хотя они были сухими. Весь ее вид кричал о том, насколько Бруклин был властен над ней. Я чувствовал эту одержимость всем своим телом.
Я и сам на несколько мгновений перенесся в ее собственный, совершенно непонятный мне мир. Оттуда я вынес ребус-ключ к пониманию этого мира.
— Мне кажется, что это не я хочу рисовать крыши. Это ОНИ хотят, чтобы я их рисовала. Я делаю первые штрихи и уже знаю историю нового дома, выходящего из-под карандаша. Истории людей, населяющих Бруклин, не повторяются.
— Помнишь, я говорил тебе, что пишу песни? — она кивнула. — Мне тоже кажется, что рифмы генерируются в моей голове абсолютно самостоятельно, без моего участия. И я тоже не могу не писать. Иначе эти строчки будут зудеть в голове хлеще комариных укусов.
Это было откровенно.
— Ты тоже считаешь важным то, что делаешь?
— Да, однозначно, — я улыбнулся собственным мыслям и тут же озвучил их: — Меня может кидать в стороны с невероятной амплитудой! Знаешь, напишу что-нибудь и несколько дней хожу в восторге, отдавая дань своей гениальности. А потом ненавижу написанное и само умение слагать строчки. Но чувство важности не покидает… Это важно хотя бы потому, что вызывает такие эмоции.
Я тщательно подбирал каждое слово.
Ева несколько раз кивнула и убрала папку в рюкзак.
— Мне кажется, что мы с тобой очень похожи в своих блужданиях и заблуждениях.
Пересиливая жесточайшее желание прикоснуться к Еве, я стал смотреть в сторону и завел разговор на отвлеченную тему. Все происходящее потрясало и требовало от меня постоянного самоконтроля. Я ничем не хотел выдать свою одержимость, боясь испортить все.
Почувствовав прикосновение пальцев к своей руке, я подавился всем, что хотел сказать. Ева же абсолютно невозмутимо повернула мою правую руку ладонью вверх и с любопытством начала рассматривать.
— Мне рассказывали, что вот эта линия, — она указала на тонкую борозду, идущую между указательным и большим пальцем вниз к запястью, — это линия жизни. Чем длиннее она — тем дольше человек проживет. Смотри, какая у тебя длинная.
— До ста лет доживу? — спросил я, не в силах дышать.
Ева провела указательным пальцем по моей «линии жизни».
— Думаю, да. Смотри, — она показала свою ладонь правой руки, — у меня такая же длинная. Мы будем жить очень и очень долго, до маразма.
Я хотел ответить смехом, но смог выдавить только нервную улыбку. У меня не укладывалось в голове, что одно лишь прикосновение может вызывать такой эмоциональный шторм. Сколько бы я ни фантазировал, что бы ни видел в своих мечтах, я оказался не готов даже к тому, что Ева проведет мне по ладони пальцем. Это ощущение хотелось повторить еще и еще.
Я предложил пройтись, как только Ева отпустила мою руку. Я нуждался в смене обстановки.
* * *
Мы гуляли весь день и не замолкали. О ситуации с Луиросом не было сказано ни слова.
Ева попросила сыграть ей что-нибудь на гитаре, и тогда мне пришлось рассказать про пьянство Доллис и про пожар в нашем доме. Я честно рассказал, что прячу гитару от алкашей, наводняющих дом ежедневно, и что идти ко мне в гости не лучшая идея. Ева шокировала меня своей реакцией на услышанное: полное, искреннее внимание и участие. Наш диалог походил на настольный теннис. Ты мне — я тебе.
За откровение про Доллис и Дезу Ева рассказала о своей семье. Я узнал, что у нее есть старшая сестра, что ее отец занимается ремонтом обуви, а мама — художник. С матерью у Евы были очень натянутые отношения. Она хотела, чтобы дочь развивала себя в других («Да хоть в каких!» — так она говорила) жанрах живописи, потому что «ты не станешь художником, рисуя одно и то же». Ева говорила, что ее мать рисует просто потрясающе и может изобразить все, что угодно, но зарабатывает тем, что рисует узоры для обоев.
Когда я сказал, что крыши намного лучше узоров для обоев, Ева сначала серьезно посмотрела на меня, а потом в голос рассмеялась. Клянусь, что рассмешить ее — одно из лучших ощущений на свете.
Я не хотел с ней прощаться. Вечером температура на улице резко упала, и когда я провожал Еву до дома, у меня уже зуб на зуб не попадал. Ева снова смеялась и говорила, что лично ей очень тепло в куртке.
Когда она зашла в подъезд, я признался себе, что люблю ее.
* * *
Ночью меня словно лихорадило. Я постоянно видел Еву перед собой, ворочался и переставал понимать, где сон, а где явь, потому что ее образ преследовал меня и там и тут с одинаковой ясностью. Невозможно было отвлечься, невозможно было забыться.
Несколько раз я спускался на кухню, чтобы попить, а потом долго лежал и в темноте вглядывался в правую ладонь. Линия жизни и вправду была очень длинной и четкой.
Глава 10. Аарон
— Ты куда?
Я обернулся. Ник приподнял голову от подушки, потирая глаза.