Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 2)
Я упивался написанием стихов, но вместе с этим ненавидел их точно так же, как любил и ненавидел себя. Вечная борьба фантазий с окружающим меня миром. Мой личный вечный двигатель.
Это мучило меня. Разрывало.
Реальность изводила меня. Я читал о добре, в школе нас пытались учить справедливости, я мельком смотрел на любовь по телевизору, но в жизни не видел ничего из этого. Не чувствовал.
Я читал про узы крови, их силу и мощь, но знал, что единственной родственнице я и Ник нужны только ради пособия.
Я читал о силе братской любви, но был уверен, что без меня Нику было бы куда лучше.
В школе из нас пытались вырастить «хороших ребят», но я видел вокруг лишь озлобленных подростков, жестоких и трусливых.
Я все читал и читал: о справедливости, чести, природе человека в целом, но не видел людей, похожих на персонажей произведений Джека Лондона. Я видел только унижающих и униженных, и каждое светлое произведение оказывалось на деле абсолютной фантастикой.
Что тому виной? Искаженный угол, под которым я видел мир? Или уродливая маска, через которую мир взирал на меня?
Я не был похож на свое окружение, ненавидел свою непохожесть, но цеплялся за нее каждой клеточкой тела, потому что только она одна отделяла меня от НИХ.
И когда в школе мы читали вслух о чужом благородстве, я невидящим взглядом пялился в парту, лишь бы не разреветься.
Потому что мне снова передали записку с задних парт, сообщающую, что Рос ждет меня после уроков для «разговора».
Потому что каждая прочитанная строчка так невыносимо контрастирует со всем, что происходит вокруг.
И мое ранимое сердце так и гонит слезы наружу, а я ничего не могу с этим сделать. И остается только держать лицо статичным, чтобы не моргнуть, чтобы ни одна слеза не упала на парту, чтобы слезы высохли прямо в глазах.
Чердак прятал меня от мира, и каждое лето, когда даже Доллис умудрялась загореть, я был бледный, а моя одежда — в пыли. Иногда я оставался на чердаке и после захода солнца сидел в темноте, и самому себе казался крысой или тараканом. Это не было плохо, потому что все вокруг были ничуть не лучше.
Ник (вообще он Николас) был старше меня на семнадцать минут. Мне иногда казалось, что за эти семнадцать минут его научили чему-то такому, что знали все вокруг, кроме меня.
Нику досталось это знание, и с его помощью он без проблем существовал, находил друзей, широко улыбался. А мне досталось острое, как нож, мироощущение. И пока мой брат-близнец пропадал на улице, ни о чем особо не задумываясь, я варился в черноте собственных мыслей.
Удивительные дары жизни к первому глотку воздуха — Нику досталась вечная улыбка до ушей, а я взял себе бесконечную печаль.
Мы с Ником были очень разные, но при этом отлично ладили. Наши характеры были абсолютно противоположными, хотя внешне нас было не различить. Нашей внутренней разности я не придавал значения до школы, пока мы не оказались в окружении одноклассников. Именно в обществе я ощутил, что отличаюсь не только от брата, но и от других. Однако Ник никогда не избегал меня, даже под угрозой травли. За это я был ему благодарен и испытывал жесточайший стыд.
Брат учил меня драться, оскорблять в ответ, «не брать все это в голову». Но я знал, я видел его взгляд. Так смотрят на собаку с искалеченной лапой. Моя беда была в том, наверное, что я все понимал.
Ник жалел меня, и мне было стыдно за то, что я «не такой».
Чем старше мы становились, тем больше Ник, сам того не осознавая, стремился избавиться от нашей внешней одинаковости. Доллис долго одевала нас в парные шмотки, поэтому брат стал одалживать одежду у друзей. Потом Ник вернулся домой с бритой головой, стал похож на новобранца. Тетка не водила нас в парикмахерскую и стригла сама, но это случалось так редко, что обычно мы с братом успевали отрастить волосы до плеч.
Я помню, как Ник вошел в нашу комнату, стянул капюшон с бритой головы и виновато улыбнулся мне.
Тогда негласно установилось следующее правило: у меня должны быть длинные волосы, у брата — бритая голова. Теперь мы стали отличаться еще и внешне.
* * *
Кроме меня, никто не залезал на чердак, но свою оранжевую тетрадку со стихами я все равно прятал за грудой книг. Прятал, отползал к выходу, проверял, не видно ли тетрадки… И если было нужно, то перепрятывал. Только после этого я мог спуститься. Обязательный ритуал, основанный на страхе потерять самое ценное, что у меня было.
Я, кстати, яркие цвета вообще не жалую, но эта тетрадь со мной так давно, что я даже стал верить в магические свойства ее пестрой обложки.
Я писал стихи на отдельных листах, там же доводил их до ума и только потом аккуратно переписывал в рыжую тетрадку. Стих всегда помещался в середине листа, а вокруг него вился рой маргиналий, моих мыслей и переживаний. Он дополнял написанное и подкреплял его суть.
Вообще я считал эти стихи текстами песен. Песнями холодной кровати и пыльного чердака, где я напевал их себе под нос, склонившись над тетрадкой. Шептал, обнимая коленки и чуть раскачиваясь в такт. Боже, каким жалким существом я казался самому себе в эти моменты. И каким же потрясающим я находил написанное!
Я трясся над рыжей тетрадкой, я так боялся, что когда-нибудь у меня отнимут все то, что я придумывал все эти годы. Я даже считал, что если наш дом загорится, как квартира Дезы, то я кинусь за тетрадкой без промедления. А Доллис пусть спасает свою пьяную тушу сама.
* * *
Травля за пределы класса не выходила. Остальной школе по большей части было все равно на меня.
Я шел по коридорам, и никто на меня не смотрел. Меня никто не замечал. Я не замечал никого, кроме нее.
Иногда я перебирал варианты. Ей бы очень подошло имя «Дайана». А еще «Маргарет». Ну, или Лара. Но думаю, ее все же звали иначе… И она никогда не узнает, что, встретив ее в школе, я каждый раз мысленно говорил: «Маргарет / Лара / Дайана, доброе утро!»
Каждый день я видел ее в столовой. Кроме понедельника. По понедельникам всегда давали рис, она, похоже, терпеть его не могла.
По пятницам и субботам я видел ее довольно близко — она занималась в соседнем кабинете. Дайана / Лара была на два класса старше, что я, кстати, узнал из школьного расписания.
Иногда на перемене, оказавшись рядом, я молился, чтобы кто-нибудь назвал ее по имени, но этого не происходило.
Я всегда смотрел на нее украдкой, не задерживая взгляд ни одной лишней секунды. А вот она, как и все вокруг, внимательно смотрела на меня… Еще бы, ведь Рос снова решил подойти ко мне с очередным «разговором».
Глава 1. Беготня
Дождь не унимался.
По пути в школу я дважды наступил в глубокую лужу, в кедах хлюпало.
Утром Ник даже не сделал попыток встать с кровати из-за поднявшейся ночью температуры. Нужно обязательно заразиться от него.
Мои волосы намокли и прилипли к лицу. Дождь барабанил по голове и плечам, очень хотелось спать или хотя бы зонт.
Впереди показалась школа, рядом — футбольная коробка, за ней — три ржавых турника для юных атлетов. Школа состояла из двух корпусов — трехэтажных зданий, соединенных между собой общим коридором, как перекладина соединяет букву П.
Я шел и ненавидел все, что видел.
Мне торчать здесь еще четыре года. Цифра ни о чем не говорит, кажется, что школьные дни никогда не закончатся. Они будут только тянуться, тянуться, тянуться, пока не закончусь я.
Я зашел в школу в толпе прочих учеников, но затеряться не получилось: Рос, Райли, Пол и Бен уже выцепили меня взглядами. Они сидели на скамейке у общей раздевалки и улыбались. Они улыбались всегда.
Я прошел в раздевалку, не глядя ни на кого из них. Они молчали.
Я снял мокрую кофту, повесил ее на самый дальний крючок, пошел обратно.
— Как дела, Салем? — голос Роса.
Я молча прошел мимо. Мне нужно было на литературу, кабинет на третьем этаже. Сколько там до начала урока?..
— Оглох, что ли?
Первой напрягается спина, словно слово «оглох» попало ровно между лопаток, после чего срабатывает инстинкт самосохранения.
Я услышал шаги за спиной, различив их в сотне других и в гуле голосов. Они были по мою душу.
Хотелось побежать, но я сдержался. Я всегда пытался сохранить хоть какую-то гордость.
Меня схватили за шиворот футболки сзади, я круто повернулся, чтобы высвободиться.
Все четверо уже стояли передо мной. Самые ненавистные лица.
Луирос (Рос) Митчел был сыном какой-то шишки в нашем городе. Еще с младшей школы, когда различия между учениками только начинают наливаться и цвести, именно Рос ухитрялся выделяться среди остальных. Агрессия и неадекватные реакции — следствие отношений с отцом. Это я случайно выцепил из разговора школьного психолога с кем-то из преподов. Из года в год Луирос все больше дурел, но, когда за ним в школу неожиданно приезжал тип на дорогой машине, становился шелковым. Отец наверняка был единственным человеком, которого он боялся. Страх исчезнет с возрастом, и один ублюдок свергнет другого, так всегда бывает, я читал.
Луирос был крепким, хитрым и жестоким, он круто одевался, и даже старшеклассники признавали его авторитет.
Райли Терон — коротышка, ниже всех в классе. Смуглый, щуплый, гадкий на язык (скорее, даже кислотно-ядовитый). Он был похож на шакала — его рост и комплекция не позволяли ему никого атаковать в одиночку. Общество Роса придавало Райли мужества, и он становился именно тем, кто с радостью ударит лежачего, девчонку или животное. Райли был тем, кто сделает абсолютно все, что взбредет в голову Роса, лишь бы не потерять столь важную для него дружбу.