Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 1)
Марк Алонский
Минута до Бруклина
У этой книги есть голос. 19 уникальных саундтреков создавались специально под конкретную сцену, настроение, перелом в жизни героя.
Можно читать без музыки. Но с ней история раскроется в своей подлинной глубине.
Рекомендуется включать треки по мере их появления в тексте.
Плейлист: music.yandex.ru/users/fak3.jesus/playlists/1003
Артист: music.yandex.ru/artist/24843094
Дизайн обложки: пола икс (Полина Шевелёва) ultiminlix.tilda.ws
Часть 1
Дождь за окном обгладывал заброшенный, покосившийся дом напротив. Окна в нем давно были выбиты — наша с Ником работа. Последние жильцы съехали оттуда еще до нашего появления у Доллис, но она все равно всыпала нам по первое число за разбитые стекла.
Ну, или за то, что мы ее разбудили.
По раме ползала сонная от холода муха. Я тоже был сонный, а еще голодный. Мухе повезло, что под рукой у меня не было ничего, чем можно было бы ее прихлопнуть.
Ник ушел утром. Я соврал ему, что мучаюсь с животом, чтобы он не уговаривал меня выйти на улицу. Доллис, как обычно, спала. Доллис — настоящая сова, ее время — ночь.
Я сидел у окна, должно быть, уже пару часов. У меня затекли плечи, но мне казалось, что я вот-вот нащупаю что-то в мыслях, что-то такое, что, наконец, расставит все по своим местам. И я пойму, как вести себя, пойму, как правильно жить и что я должен чувствовать.
Я почти не двигался. Я даже не оделся, когда вылез из кровати.
Серость за окном обволакивала меня, и в моей голове тоже не было ни просвета, ни лучика.
И нет, мне не было комфортно вариться в этом, просто ничего другого не оставалось. Я сидел и складывал рифмы. Строчки, сотни строк! Я мог бы, наверное, написать целый цикл про чертов дождь, подобрать сколько угодно слов. Но ничего из того, что всплывало в сознании, не казалось достойным. Я проматывал строчку за строчкой, приказывая невидимому генератору рифм: «Следующую давай, все не то!»
И рифмы всплывали, причудливо переплетаясь с мыслями о тихой безысходности, и вся эта смесь становилась еще серее, чем дрянь за окном.
Сегодня был последний день каникул. И он ничем не отличался от предыдущих двух недель.
* * *
Доллис стала нашим опекуном, когда мне и Нику было по шесть лет. В нашей квартире случился пожар, мы в это время играли на улице.
Как это вышло — доподлинно неизвестно. Доллис говорила, что кто-то из тех пьяниц, проводивших у нас дома свое вечно свободное время, уснул с тлеющей сигаретой. Вместе с нашей квартирой сгорели еще две. В общей сложности пожар унес семь жизней. Забрал он и нашу с Ником мать Дезу.
Мы с братом смотрели на огонь с улицы. Когда началась суматоха вокруг, Ник заплакал. Я тоже разревелся за компанию, хотя сам ничего особо не чувствовал.
Дезу мы не вспоминали. Ни в разговорах, ни глядя на фотографии. Иногда мы с Ником слышали, как Доллис заплетающимся языком пересказывает историю пожара очередным гостям, которые появлялись в нашем новом доме, как грибы после дождя. Гости произошедшее горячо обсуждали, много курили прямо в зале и часто засыпали, не потушив сигареты.
Вообще, кроме меня, Ника и Мыши, бешеной рыжей кошки, которая всегда бросалась на мои ноги, как на добычу, в доме Доллис никто не задерживался надолго. Последний рекорд в полтора года был поставлен, когда мне и Нику было одиннадцать. Почти четыре года назад.
Рекордсменом стал высохший от пьянства Харлоу, высоченный человек-скелет без двух передних зубов. Я запомнил его, потому что он постоянно обещал «взяться за нас». На прощание он отлупил Доллис так, что казалось, тетка сунула лицо в улей.
Харлоу сильно шепелявил, но мы с Ником пошутили об этом при нем только единожды. Оскорбившись, он озверел и бил нас, по-моему, одновременно с двух рук. Он орал: «Шо штаршими будешь увашительней, шопляк!»
После этого мы передразнивали Харлоу, только закрывшись в нашей комнате. И намного жестче.
Сначала мы с братом обрадовались, что Доллис распрощалась с Харлоу, но за его уходом последовала вереница новых теткиных знакомств. Наша веселая семья продолжала свой спуск на дно.
Не нужно гадать, что если в доме есть что-то крепче сорока градусов, если это «что-то» разливать да выпивать, то дорога к дому не зарастет травой.
Вообще, когда сгорела Деза, Доллис была замужем. В сравнении с нашей матерью, семья Доллис и Гека, ее мужа, была образцовой. Это я сейчас понимаю. Именно поэтому оформление опеки прошло без всяких трудностей. Ну, и потому, что Доллис была нашим единственным живым родственником.
Гек устроился рабочим на стройку, где его через пять дней раздавило сорвавшейся откуда-то сверху бетонной плитой. Его расплющило так, что поначалу не могли установить личность погибшего. Помогла торчащая из-под плиты рука: между указательным и большим пальцем у Гека была набита чайка.
Все эти подробности мы узнали от безутешной Доллис. В истерике она металась по дому, то бросаясь писать записки (наверняка предсмертные), то глотая горстями какие попало таблетки. Она сгребала нас с Ником в охапку, вытаскивала из шкафа одежду Гека, обнималась с его рубашками и все плакала, плакала, плакала.
Когда к нам приходили из опекунской конторы, Доллис в красках рассказывала работникам ужасы собственной жизни: и про сгоревшую заживо сестру, и про расплющенного мужа. Но еще она говорила, что мы, я и Ник, последнее, что у нее осталось. Доллис плакалась соцработникам, что не может есть и спать от горя.
Таким я и запомнил этот период. Тетка не могла ни есть и ни спать, сокрушаясь, но ела и спала.
Брата и меня оставили у Доллис. За нас она получала большие выплаты, которые позволяли не работать.
Постепенно Деза и Гек стали воспоминаниями, которые Доллис пыталась залить алкоголем. Может, она надеялась, что призраки утонут.
После смерти Гека Доллис стало как-то наплевать на все, что ее окружало. Наш дом быстро превратился в заброшку, как в ту, что была напротив. Голубая краска выцвела и облупилась, половицы и двери скрипели, а сам дом как-то осунулся, врос в землю. Забор вокруг частично отсутствовал — мы с Ником растащили его на шалаши и костры. Трава во дворе была высоченная, но притоптанная, поэтому это не особо бросалось в глаза. Вообще, издалека наш двухэтажный дом казался игрушечным, словно его собрали из того, что было, неумелые детские руки.
Если пройти мимо, то на пороге, скорее всего, будет сидеть рыжая Мышь, которая встречает шипением каждую протянутую руку. Характер Мыши вполне обоснован: ей тоже частенько перепадало от дорогих гостей.
Но просто так мимо нашего дома никто никогда не ходил. Он стоял на самой окраине, дальше — только лес, в лесу по ночам орали лисы. Если сюда и приходили люди, то только с конкретной целью — к Доллис.
Я ненавидел приближающиеся голоса снаружи, я знал, что означало их появление. Все пространство дома быстро заполнялось криками, возней и скрипом уставших досок под подошвами.
Один-единственный раз я был рад тому, что у нас постоянно толпится народ, — они прогнали других «гостей», видеть которых хотелось еще меньше.
В тот день, решив, что сегодня в школе МНЕ НЕ ХВАТИЛО, вся компания Роса пришла к дому Доллис. Они звали меня по имени, чего никогда не делали раньше, и кричали: «Выходи гулять, Салем!»
Эти крики были для Доллис, а не для меня. Эти крики были для того, чтобы тетка, услышав их, сказала: «Иди выйди к друзьям, к тебе пришли». Рос (Луирос) — та еще мразь, но он и понятия не имел, что происходит у меня дома ближе к вечеру.
Помню, я наблюдал всю эту картину из окна второго этажа. Дверь в дом открылась, и я услышал бас снизу: «Салем по горло в уроках, катитесь отсюда!»
Рос пытался выглядеть самой крутой обезьяной в зоопарке, какое-то время он перекрикивался с тем, кто вышел к нему из дома. Но потом вся его компания благоразумно отступила, потому что на крыльце появились еще трое собутыльников Доллис.
Тогда я впервые был счастлив, что тетка устроила из дома притон. Я запомнил внезапно подаренное ощущение мнимой защиты. Оно было теплым. Я понимал, что мои «защитники» представляют для меня не меньшую опасность, но какое-то время действительно грелся в этом тепле, чувствуя себя в неприступной крепости.
* * *
Больше всего мне нравился чердак. Там покоились все вещи Гека и его двуствольное ружье. На чердаке лучше всего думалось. Здесь я написал почти все свои стихи.
Еще здесь пылилась куча книг. Я брал их в библиотеке и никогда не возвращал, но мне все равно разрешали брать новые. Это из-за репутации «близнецов, у которых мама сгорела заживо», я знал это. Знал и пользовался.
Передвигаться по чердаку можно было только вприсядку. Свет сюда не провели, но зато здесь находилось большое круглое окно. Я ложился на пол около него и читал, пока не стемнеет. Это был единственный минус чердака: после захода солнца здесь становилось темно, как в погребе.
К своим четырнадцати годам я прочитал Дюма, Кастанеду, Достоевского, Воннегута, много кого еще. Чердак Доллис все больше захламлялся книгами, а мой чердак разрывался оттого, что не с кем было поделиться впечатлениями от прочитанного.
Думаю, что поэтому я не мог не начать писать. В дневниках и стихах осталось все то, что кипело во мне, просило выхода. Буквы в клетках листов — это все, что я мог дать самому себе.