Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 16)
Мне хотелось орать, срывая голос, что она и представить не может, КАК я мечтаю ее понять. Ведь я задаюсь вопросом «почему Бруклин?» не первый месяц.
— Сядешь? — предложила Ева.
Я тут же неуклюже сел рядом с ней.
Уверен, она слышала, как бьется мое сердце. Между нами оставалось сантиметров двадцать. От Евы пахло деревенскими яблоками.
Ева достала из папки лист. Это был набросок — она только начала рисовать. В левом верхнем углу было множество осторожных линий — очертания будущих крыш.
— Это сводит меня с ума, — тихо начала она, и я дернулся от этих слов. — Бруклин. Кажется, я услышала это слово в детстве, в каком-то фильме. Бруклин. Еще иногда мне кажется, что я услышала его при рождении. С тех пор на мне словно клеймо. На моей памяти. Как это объяснить?.. Ты слышал про синдром утенка? Когда утенок вылупляется из яйца, он считает своей мамой первое существо, которое увидит. Может, благодаря мне в психиатрии когда-нибудь закрепится понятие «синдром Бруклина». Утенок привязался к первому в своей жизни существу, а я — к названию района.
Ева широко улыбнулась. Я не вернул улыбку, потому что в ней не было веселья.
Она продолжила:
— Мне очень нравится это слово. «Бруклин». Оно — как недостающая часть меня и часть чего-то большего, чем я сама. Я знаю, что это район в Нью-Йорке. Там есть Бруклинский мост, вообще, там полно всего, я знаю. Но все, что я знаю и видела про Бруклин, никак не вяжется с моими собственными представлениями. Мои — сильнее. Это слово… Я вижу какой-то другой Бруклин, вижу его сверху и все пытаюсь его запечатлеть. — Ева ткнула пальцем в набросок. — Мне кажется, что еще немного, и я нарисую его таким, каким он и должен быть. Еще минута, и я достигну совершенства.
Она замолчала, словно решив, что сказала слишком много. Она, указывая на очертания будущих крыш, начала нервно стучать пальцем по листу с наброском.
— Что будет, — осторожно спросил я. — Когда ты нарисуешь его таким, каким он и должен быть?
Ева вытащила из папки другой рисунок, детально прорисованный, но не законченный. Два пустых места, обрамленные крышами, уставились на меня, словно глаза.
— Я не знаю. Мне каждый раз кажется, что я подобралась совсем близко. Минута до совершенства, всего минута.
Но я сижу над листами час, два, сижу месяц, сижу не первый год. А финальной версии Бруклина так и нет. Оно не покидает меня, это ощущение. Может быть, я никогда не нарисую так, как надо. Только кому надо именно так?
Я задохнулся от восторга.
Все происходящее — ни черта не розыгрыш. Я осознал себя в этой комнате, совсем рядом с Евой, перестал рассматривать пространство «из-за собственного плеча». Стал цельным. Я действительно был здесь, рядом с той, о которой грезил годами. Она дуально посвящала меня в тайну Бруклина: так, словно ей это ничего не стоило, и так, словно рисковала абсолютно всем.
Ева снова замолчала. Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от счастья. Потому что ОНА была СТРАННОЙ. Ее грызло нечто, что она окрестила Бруклином. Нечто такое, что заставляет просыпаться среди ночи и делать то, что ОНО прикажет. Мне было так знакомо это подчинение.
Это нечто обладало сакральным смыслом для Евы. Оно могло вытеснить все прочее из ее жизни, заслонить любое событие.
Правда, открывшаяся мне, потрясала. Я не мог скрыть волнения и спросил:
— Он мучает тебя? Бруклин?
Ева взглянула на меня. Я знал, что она увидит, но сейчас это было неважно.
— Не всегда. Я нахожу в нем спасение, — она слегка поморщилась. — От всего, что меня окружает. Но погружение в рисование… Чувство приближения совершенного Бруклина изводит меня. Он всегда рядом и всегда ускользает из-под карандаша. Это какая-то извращенная форма игры в догонялки… Тебе холодно? — спросила она, вероятно, заметив, как меня трясет.
— Нет, — я помотал головой и заулыбался. — Я просто знаю, о чем ты говоришь. И мне так приятно, что… Нет, я не знаю, что можно ощущать, одновременно рисуя идеал и отдаляясь от него. Но я знаю, как талант может изводить.
— Талант?
— Талант, конечно, талант! — горячо воскликнул я. — Ты же потрясающе рисуешь, и это зажигает тебя. Что это, если не… что-то типа дара?
— Одержимость, — Ева смотрела на меня не моргая, ее лицо сделалось каким-то слишком взрослым и сосредоточенным.
— Одержимость, — повторил я, пожимая плечами. — Пусть так. Да, может быть, это даже более подходящее слово. Ты…
— Ты сказал, что знаешь, о чем я говорю, — она перебила меня, и в этот момент мою улыбку смыло. — Откуда?
Качели, на которых я только что поднялся к небу, полетели вниз.
Я почувствовал, как тело налилось горячим свинцом. Мое лицо исказилось против воли. Еве нужна была правда в обмен на ее правду. Все мое тело воспротивилось этому.
Соврать было бы очень просто, сказав, например, что я тоже рисую. Нужны будут доказательства — да запросто, я ведь и вправду иногда что-то чиркаю. Только этим я абсолютно точно не одержим.
Сказать правду о музыке было все равно, что отдать Еве и гитару, и тетрадь, добавив: «Делай с ними все, что захочешь». Так я ощущал этот момент.
Секунда, две, три.
И я отдал. И тетрадь, и гитару.
— Я пишу музыку. — Все пространство мира схлопнулось до размеров этой комнаты, а потом — и вовсе остались только ЕЕ изумрудные глаза. — Пишу песни, — и после недолгой паузы вырвалась вся правда: — Я об этом никому еще не говорил.
— Покажешь?
— У меня с собой ничего нет, — тут же хрипло ответил я.
Искренность может раздеть догола, даже если ты полностью одет. Ощущения были именно такие. Я боялся пошевелиться.
— Мне кажется, что писать песни — это очень круто.
Лицо Евы, до этого кажущееся неестественно взрослым, абсолютно расслабилось.
Где-то внутри моей головы — и вокруг нас с Евой — рухнули кирпичные стены. Клянусь, что слышал звук обвалившейся кладки. Я тоже начал улыбаться.
Мне казалось, что мы были заговорщиками, скрывающими свою подсудную деятельность. И сейчас, вдруг открывшись друг другу, мы выдохнули, встретив неожиданное понимание. Встретив те же идеалы.
— Я бы хотела услышать твои песни как-нибудь. Если ты не против, — Ева тоже улыбнулась.
— Конечно, давай, — попытался храбриться я, но тут же честно выпалил: — Хотя я и прихожу в ужас от этой идеи.
Ева засмеялась, а я снова задохнулся от восторга, наблюдая за ней. Мы замолчали, но это было комфортно. Ева аккуратно убрала рисунки в папку, затем подошла к окну и раздвинула плотные серые шторы. В комнате стало ненамного светлее, на улице разошелся дождь.
Я наблюдал за каждым движением Евы. Ее силуэт, такой гибкий, словно кошачий, Бруклин, мучивший ее так же, как меня песни, ее комната — все это закружило меня водоворотом. Я тонул с огромным удовольствием. Как потрясающе было во всем этом захлебнуться!
Ева осталась стоять у окна, взявшись за края подоконника. Она смотрела на улицу, а я скользил взглядом по ее тонким запястьям и чуть побелевшим костяшкам пальцев, по ее стройным длинным ногам и горделиво прямой спине.
Я смотрел на Еву, не способный объяснить самому себе свои чувства, потому что нет на свете таких слов. И вдруг я окончательно ушел под воду.
Я представил, как подхожу сзади и кладу руки на ЕЕ талию.
Я рывком поднялся с кровати, чтобы отогнать наваждение.
Щеки вспыхнули.
Ева повернулась ко мне. Мне достаточно было мельком взглянуть на ее невероятно красивое лицо, чтобы, тут же отвернувшись, выпалить:
— Я пойду, у меня же сегодня…
Фантазия обожгла меня.
Меня вело в сторону, пока я быстро шел по коридору к двери. Я слышал шаги Евы за своей спиной. Эту встречу нужно было срочно закончить — мне казалось, что я балансирую на грани сумасшествия. Еще немного, и я расскажу Еве обо всех своих фантазиях, о своей влюбленности, даже о том, что давно ее рисую. Или эта страсть сотрет вообще все границы, и я осмелюсь к ней приблизиться.
Я взялся за дверную ручку, слыша, как бьется мое сердце.