Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 14)
Я провожал ее взглядом, пока она не повернула за угол. Раздался второй звонок на урок, я не шелохнулся.
Я готов был поклясться родством с Ником, что мне никогда бы не хватило храбрости заговорить с НЕЙ.
Нет! Об этом не могло быть и речи. Даже в своих фантазиях я никогда не знакомился с ней — в них мы всегда были давно знакомы.
Меня снова заколотило, но уже — от осознания. К горлу подступила волнительная тошнота. Как будто я стоял в очереди на самый страшный аттракцион, и вот-вот должен был наступить мой черед.
«Бруклин» оставил после себя пустое место на стенде. Я смотрел в эту пустоту, окруженную пестрыми рисунками, прокручивая крошечный эпизод с Евой снова и снова. Пустота может стать символом невозможного по своим масштабам события.
— О, ты чего здесь? — раздался голос Ника.
Он выбежал из столовой и остановился, увидев меня.
Я перевел взгляд на брата. Ник улыбался, держа надкушенный хот-дог.
— На математику идешь?
— Нет. — Я спрыгнул с подоконника и быстро зашагал мимо брата.
Короткий диалог с Евой яркими горячими вспышками взрывался в голове, я бережно, как самое ценное сокровище, отложил его в долгосрочную память. Мне хотелось захлебнуться его послевкусием.
— Ты иди, я отравился.
— Надеюсь, не этим? — засмеялся брат мне вслед, наверняка указывая на хот-дог, но я ничего не ответил.
Я перешел на бег, вылетел из школы.
Я мчался мимо футбольной коробки, мимо старого спортивного центра, мимо общежитий и многоквартирных домов. Не смотрел ни на кого из случайных прохожих, яростно вцепился в этот короткий диалог, и все повторял и повторял самому себе слова Евы: «Долго объяснять, долго объяснять, долго объяснять, долго…»
Теперь я знал, что у НЕЕ ярко-зеленые глаза, знал, как звучит ее голос. Знал, каково это — говорить с ней. И вдруг уверовал, что когда-нибудь мне снова может выдаться шанс задать ей вопрос.
Я продолжал бежать, задыхаясь, и поражался тому, как быстро человеку становится МАЛО.
* * *
Литература — настоящая пытка.
Мы проходили творчество давно почивших поэтов, и каждый раз меня терзало одно и то же чувство. Восхищаясь чужими стихами, я испытывал отвращение к своим собственным, мучился колющим чувством несправедливости.
Поэты прошлого обращались к будущему. Спустя столетия они продолжали жить через рифмованные строки. Для их произведений не существовало самого понятия времени, потому что они звучали ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Они будут звучать и после моей смерти.
Мои же песни и стихи были посылом в никуда. Они существовали ровно до того момента, пока есть моя оранжевая тетрадь. Если бы ее вдруг нашли друзья Доллис или же загорелся дом, тогда стихи остались бы лишь в моей голове. А моя память существует, пока есть я сам. Можно найти для стихов новое пристанище, новую тетрадь. Только все равно написанное не было нужно никому, кроме меня.
Наверное, я так берег тетрадь и гитару не потому, что мне больше нечего было беречь. Я просто отказывался до конца верить в никчемность своего умения передавать эмоции через рифму. В отчаянии я сам плевался от написанного. Но оно проходило, и мне снова казалось, что мои песни оставят свой след в истории.
Чем еще была плоха литература? Нападающим на меня страстным желанием быть понятым. Класс разбирал очередное стихотворение великого поэта прошлого, и никому в голову не приходило смеяться над тем, что он когда-то написал. Талант подарил поэту бессмертную славу. Мое умение рифмовать (чем оно хуже?) сделало из меня депрессивного изгоя.
Что бы случилось, вздумай я продекларировать свои стихи перед классом?
Я представил тишину в кабинете, представил, как одноклассники, подавляя смех, начнут пихать локтями соседей по парте. Как Луирос наигранно разрыдается и все взорвутся хохотом, даже препод.
Да, так бы все и было. Просто потому, что это написал Я, а не кто-то другой.
* * *
После того короткого диалога с Евой прошел месяц. Каждый учебный день я проходил мимо стенда с рисунками. Пустота на месте «Бруклина» заставляла меня переживать тот эпизод снова и снова.
Еву я видел только два раза за прошедший месяц. Старое расписание поменялось, и наши классы больше не учились в соседних кабинетах по пятницам и субботам. Иногда на переменах я порывался пройтись по школе, чтобы найти Еву и посмотреть на нее хотя бы издали, но постоянно натыкался на Роса.
День ото дня меня сильнее занимали черно-белые крыши с ее рисунков. Я даже спросил у Ника, как выглядит Бруклин, но тот только плечами пожал. Сказал, что он, должно быть, как любой другой район Нью-Йорка.
Я не переставал задаваться вопросами. Если рисунки Евы — это вид сверху, то почему здания так близко друг к другу? Что Ева пыталась донести, изображая крыши именно так?
Сегодня, проходя мимо стенда с рисунками, я увидел, что тема выставки поменялась. Теперь там снова главенствовала надоевшая «Моя мечта». Все старые рисунки исчезли, уступив место новым. Я почему-то сразу подумал, что работы Евы там не будет, но все равно встал у стенда в надежде, что ошибаюсь.
Больше всего мне было жаль то пустое место, которое «Бруклин» оставил после себя. Я снова вспомнил, какие тонкие у НЕЕ пальцы, как тогда я впился взглядом в ЕЕ руки, скручивающие рисунок, и сердце сжалось от нежности.
* * *
Я вышел из школы и от неожиданности схватился за перила — слева налетел сильнейший ветер. Он швырнул мне в лицо песок и сухие листья. Школьники с визгом бежали по домам. Только один парень в середине школьного двора размахивал палкой, изображая борьбу с непогодой.
Я спускался с лестницы, держась за лямку рюкзака. Меня обогнали пять учениц, и среди них я тут же узнал Еву со спины. Крайняя справа.
Я узнал ее и перестал замечать песок, летящий в глаза.
Мне пришлось идти быстрее, чтобы услышать, о чем говорили подруги Евы. Они обсуждали надвигающийся ураган и предлагали перенести какую-то встречу. Ева молчала и прижимала руки к груди.
Выйдя из школьного двора, они попрощались, я замедлил шаг. Четыре ученицы двинулись налево, и только одна ОНА повернула в правую сторону. Я застыл на месте, провожая ее взглядом.
Ветер налетел на меня и Еву со всей свирепостью приближающейся бури. От неожиданности я шагнул вбок, а Ева разжала руки. На асфальт упала толстая папка. Оттуда вылетели альбомные листы, которые тут же подхватил спятивший ветер. Я успел увидеть, как Ева села на корточки и принялась собирать листы вокруг себя, и бросился за остальными бумагами.
Ветер пригвоздил их к зданию школы. Я хватал их, стараясь не помять, — это были рисунки. Все те же черно-белые крыши. Очень много крыш.
Когда я подобрал последний лист и выпрямился, Ева оказалась совсем рядом со мной. Я никогда не был к ней так близко. Только сейчас я с удивлением смог отметить, что был выше ее на полторы головы.
Ева прижимала к груди папку, из которой выпали рисунки. Все в ее позе и взгляде выдавало сильное напряжение. Я тут же протянул ей листы, которые успел подобрать.
— Спасибо, — Ева забрала рисунки, но вместо того чтобы спрятать их в папку, принялась рассматривать.
— Пожалуйста, — ответил я, жадно впитывая этот момент.
Я скользил взглядом по ее лицу и фигуре. Ветер трепал ее волосы, и мне казалось, что я вижу в этих волосах запутавшееся блеклое солнце.
Ева чему-то кивнула, закончив рассматривать свои рисунки. Она убрала листы в папку и подняла голову. Мы встретились взглядами.
Меня должен был хватить удар, но почему-то сейчас меня даже не трясло. Я испытывал только сладостное напряжение в теле и все бы отдал, чтобы продлить это мгновение.
Я подумал, что сейчас передо мной стоит главная героиня моих ежедневных фантазий. Что бы она ответила, расскажи я прямо сейчас о своей одержимости ею?
Я почувствовал, что от этих мыслей мои губы разъезжаются в неконтролируемой улыбке.
— Я Ева, — вдруг представилась она.
Я до того опешил, что тут же выдал:
— Я знаю. — Спохватившись под ее удивленным взглядом, я поспешил назвать свое имя: — А я Салем.
И она тоже улыбнулась.
В первый раз я увидел, как ОНА улыбается.