Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 13)
Ник быстро очутился рядом со мной, вопли снизу не затихали.
— Доллис что-то не поделила. Там баба с черными волосами, помнишь? Постоянно тут околачивается. Вот с ней. Доллис ей глаза выцарапает — так вцепилась.
— Пускай, — сказал я. — С днем рождения!
— И тебя, — брат похлопал меня по плечу. — Ты тут весь день проторчал?.. А я только пришел. Мы играли в «твой самый стремный секрет». Что-то типа викторины. Заставляет задуматься, тех ли людей ты записал себе в друзья, ха! Хочешь попробовать?
— Надо рассказать один секрет?
— Нет, надо рассказать как можно больше секретов! Выигрывает тот, у кого самые лютые тайны. Рассказываем по очереди. Ты сам офигеешь, как из тебя грешки посыпятся.
— Вряд ли я смогу рассказать то, чего ты не знаешь.
— А ты попробуй! — рассмеялся Ник, а потом лег на пол, вытягиваясь в полный рост. — Давай я начну. Один раз я уронил Мышь с лестницы. Мне было интересно, приземлится она на четыре лапы или нет.
— Приземлилась?
— Да. Мне кажется, именно тогда я окончательно испортил ей характер. До сих пор стыдно и жалко ее.
— Понял, — кивнул я, вытягиваясь на полу рядом с братом.
Вопли снизу стихли и превратились в невнятный бубнеж. Темный потолок чердака был похож на беззвездное небо.
— Я украл у тебя жвачку из рюкзака, когда ты валялся с температурой.
— О-о-о! Это в последний мой больничный?.. Я, кстати, сразу на тебя подумал, только озвучивать не стал. Тебе реально стыдно за это?
— Нет, не очень.
— Тогда следующий твой секрет должен быть реально лютым! У меня такой есть, я его для тебя приберег… Мне стыдно
перед самим собой, когда я улыбаюсь невпопад. Это типа моей защитной реакции на любое дерьмо, понимаешь? Но иногда я говорю себе: «Чего ты лыбишься, Ник, тебе же ни фига не смешно!»
Я повернулся к брату. Тот улыбался, не отводя взгляда от потолка.
— Я бы хотел быть таким, как ты. И мне не стыдно за это. Я завидую, что ты смешной и веселый.
— Как клоун?
— Может, иногда и как клоун.
Мы посмеялись, но смех был неловким.
— Еще по одному секрету?
— Давай, — согласился я.
— Тогда ты первый.
Я задумался. Снизу что-то тяжело упало, скорее всего, человеческое тело. Доллис заорала, цензурные слова в ее воплях играли крошечную роль связных между отборными матюками. Пьяный голос тетки звучал омерзительно, как и всегда.
— Мне стремно, что так будет вечно. Стремно от мысли, что ничего не изменится, — отозвался я, вслушиваясь.
— Это не секрет.
— Все равно.
— Это я рассказал в первом классе, что ты обмочил штаны. Просто, чтобы посмеяться.
Я так возмутился, что вскочил с места, едва не ударившись головой о потолок. Ник выдержал мой яростный взгляд не больше двух секунд, а потом покатился со смеху.
* * *
Дни играли в догонялки: до школы оставалась ровно неделя. Мне казалось, что утром я успеваю только моргнуть — и время суток меняется на вечер. Я продолжал вариться в своих фантазиях.
Освобождаясь из мягких лап радости, я тут же попадал в когти печали. Ощущение покоя отсутствовало что там, что здесь. Все лето превратилось в переход из одного рабства в другое. Я был рабом светлых мечтаний о Еве и музыке, я был рабом обратной стороны этих фантазий. Всегда, освободившись от одного чувства, я стремился к другому с такой быстротой, что становилось очевидно: я не могу, когда РОВНО. Мне всегда нужны эмоции, положительные или отрицательные, плевать, лишь бы СИЛЬНЫЕ. Лишь бы завлекли подальше и унесли меня из реальности.
Лето, которое я сам себе выдумал, стало лучшим в моей жизни.
Глава 7. Почему?
Невыносимо хотелось спать, у меня даже дыхание замедлилось. Линейка была в самом разгаре. Пытаясь побороть сон, я вглядывался в школьников, в их молодые, тупые, равнодушные лица. Я отыскал в толпе класс Евы, но самой ее видно не было.
Нам пожелали знаний, хороших оценок и новых впечатлений. Никого и никогда не воодушевляли эти банальные формальности. Речь учителей на линейке — это монолог ради монолога.
Потом нам выдали учебники и отпустили по домам. Дома я сразу же завалился спать.
* * *
После каникул расписание уроков менялось чуть ли не каждый день. Ник называл это «обкаткой». Преподы старались найти распорядок, который устроит их всех.
Я спустился на первый этаж школы, где висело расписание для всех классов, и раздраженно вздохнул. Шесть уроков и сегодня, и завтра, и послезавтра.
До начала математики оставалось еще двадцать минут. Я бесцельно прошел вперед по коридору, где носились друг за другом раскрасневшиеся потные младшеклассники, свернул направо у спортивного зала, заглянул в столовую. Там со спины я узнал Райли и сразу же вернулся.
Впереди по левой стене разместился тот самый уголок с доской для рисунков. Прошлогодние шедевры заменили совсем свежими работами — еще вчера их не было.
Я сел на подоконник напротив доски.
И сразу же увидел то, что было нарисовано ЕЕ рукой.
Снова черно-белые крыши, самых различных высот и форм. Они так загромождали пространство листа, что если бы такой город существовал взаправду, то между зданиями камню негде бы было упасть.
Темой выставки было «Осень в моем городе».
Остальные рисунки пестрили красным и оранжевым, «крыши Евы» серым пятном разместились в самом низу. Создавалось ощущение, что была жесткая нехватка работ для выставки, и этот рисунок взяли сюда просто ради количества.
Я пристально вглядывался в каждую нарисованную крышу и с удивлением отмечал, насколько хорошо они прорисованы.
Мысли о Еве просочились в сознание и затопили его полностью. Этот рисунок был какой-то неизведанной историей о НЕЙ. Подсказкой в углу листа маячило слово «Бруклин», я уже встречался с ним на предыдущем эскизе Евы.
Это что-то значило лично для нее, и это щекотало мне мозг. Мне казалось, что я подсмотрел часть тайны, но никак не мог связать эту тайну с образом Евы.
Задумавшись, я завис не моргая. Недосып давал о себе знать. К стенду с рисунками подошла школьница и загородила мне обзор.
Я понял, что это ОНА со спины. За лето она сильно вытянулась, а волосы почти отросли до прежней длины. Они снова были собраны в высокий хвост.
Ева потянулась к своему рисунку и, к моему удивлению, отцепила его от стенда. Я смотрел на ее тонкие пальцы, сдирающие скотч от «Бруклина», и меня трясло.
— Почему Бруклин?
Я услышал собственный голос со стороны. Кто-то ГРОМКО спросил моим голосом. Ева вздрогнула и обернулась.
В эту же секунду раздался оглушительный звонок на урок, Ева вздрогнула еще раз. Она смотрела прямо на меня, сжимая в руке свернутый трубочкой «Бруклин».
Смотрела. Прямо. На. Меня.
— Долго объяснять, — скороговоркой сказала она, хотя я вообще не рассчитывал на ответ.
Ева рассматривала меня еще секунду, а потом быстро зашагала в сторону спортзала.