Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 11)
«Прости меня, прости меня, прости меня».
Реальность ускорилась еще сильнее, когда брата собрались куда-то везти. Кажется, я пытался залезть в машину тоже. Кажется, что меня от нее оттаскивали. И я уверен, что весь лагерь наблюдал за этим.
А потом я остался один.
Я упал на кровать и думал, что чувство вины сожрет меня, но вместо этого мгновенно заснул.
Глава 6. Лето, которого никогда не было
Я провел в «Бухте приключений» еще три дня. Луирос, Мэтт и Райли сначала испарились. На второй день Мэтт и Райли вернулись, а вот Рос — нет.
Вероятно, я тоже откуда-то не вернулся.
С братом мы и так не слишком часто проводили время вместе, а с возрастом — все реже. Но сейчас я представлял, что Ника нет, совсем нет. И впервые ощутил, насколько был не цельным без него. Это было совершенно незнакомое мне чувство отсутствия, совершенно несравнимое с тем, когда Ник просто пропадал на улице сутками.
Три дня я слонялся по лагерю, не зная, куда себя деть, и раз за разом прокручивал в голове кадры: огромный камень в руке Роса, тающий лед в пакете, нос Ника, съехавший на бок.
Чувство вины похоже на салют. Такой салют, который неожиданно взрывается в метре от тебя. Его искры разлетаются во все стороны, и каждый его хлопок заставляет тебя вздрагивать всем телом.
Зеленый-красный-желтый-оранжевый-синий.
БЕЗ-ТЕБЯ-БЫЛО-БЫ-ЛУЧШЕ.
* * *
Утром четвертого дня меня отыскал руководитель лагеря. Он спросил: «Ну, как дела, бандюган?», и отвел меня к лагерному психологу.
Психолог попросил честно ответить, хочется ли мне оставаться здесь после случившегося с моим братом-близнецом. Я честно ответил, что и приезжать-то сюда не хотел.
После обеда прибыл автобус (тот самый, двухэтажный), и меня отправили обратно в город. Меня одного. Я сидел внутри пустого салона и не испытывал триумфа оттого, что отдаляюсь от лагеря на все большее расстояние. Триумф — это когда ты сбежал, выгрыз свою свободу. Каким словом назвать побег из лагеря, если он стоил изуродованного лица моего брата?
На автобусной остановке меня встретила Доллис. Судя по ее кислому лицу, не встречать меня было нельзя. Мы с теткой не сказали друг другу ни слова.
Ник уже был дома. Из носа у него торчали две ватки, а отек с лица немного спал. Он с улыбкой говорил, что только месяца через три станет понятно, будет ли нужна ему ринопластика.
Удивительный Ник! Моя полная противоположность — ничто не могло пошатнуть его жизнелюбие.
Он рассказывал мне, как жестко может хрустеть нос (прямо как сухая вафля), когда его вправляют, и поносил Луироса всем, что выучил за четырнадцать лет жизни. И все равно, избитый и заплывший, он излучал какое-то неведомое мне счастье.
Ник болтал не замолкая жестикулировал, а я молча смотрел на его распухшее лицо. Смотрел на каждый синяк и думал о том, как же я виноват.
Ночью родная кровать показалась мне намного жестче и неудобнее той, что была в лагере.
* * *
Где-то что-то масштабно горело и отказывалось тухнуть. Ветер нес смог в сторону нашего города. Стояла невыносимая жара и пахло гарью.
Каждое утро я выглядывал из окна и видел туман, скрывающий лес впереди.
Сегодня Доллис отправила меня за пивом в город. В одном магазине нас с Ником знали с детства и продавали любой алкоголь. Люди, которые попадались мне на пути, прятали лица за медицинскими масками или носовыми платками.
Мне очень нравилось происходящее. Я шел почти вслепую от одного дома до другого, такой плотный смог окутал город. Люди возникали в поле видимости, как привидения, и снова быстро растворялись в тумане. В магазине, взяв с меня деньги за пять банок пива и пачку чипсов (мне и Нику), продавец сообщил, что причина смога — пожар на торфяниках. Их тушили уже четвертый день.
Когда я рассказал брату про торфяники, он только обрадовался. Ему полагались две недели постельного режима, а лежать летом в кровати, когда на улице удушающий смог, было для него не так обидно. Только ужасно скучно.
Читал Ник неохотно, как бы я ни расхваливал книгу. Ему нравились комиксы, и он пересматривал одни и те же по несколько раз на дню. Я играл брату на гитаре, но до появления первого гостя в нашем доме. Бывало, что пьянчуги заявлялись с самого утра.
И все же даже в таком режиме дни дома тянулись куда приятнее, чем в лагере. Мы с Ником постоянно разговаривали обо всем и ни о чем, и мне хотелось прочесть ему свои новые песни. Меня сдерживал страх быть непонятым. Вообще раньше я редко, но все же читал брату стихи (и каждый раз меня трясло, как в лихорадке, а сердце стучало, как у кролика). Сейчас для этого шага мне требовалось куда больше смелости.
Я знал, что как только постельный режим Ника подойдет к концу, возможность озвучить песни станет нулевой. А мне так хотелось быть услышанным и не осужденным за то, что мои эмоции и переживания зачем-то слагаются в рифму.
* * *
Сначала я прочел Нику «Море», а потом сразу же, без всяких пауз, перешел на «МЦМ». Я паниковал. Мне казалось, что читаю вслух полный бред, несвязанные друг с другом предложения. Язык заплетался, как будто я был пьян и видел написанное впервые, а не знал это все наизусть.
Когда текст «МЦМ» подошел к концу, мне стало страшно. Я скользил взглядом по последним строчкам и хотел сорваться с места и выбежать из комнаты.
Я закончил, закрыл глаза и стал глубоко дышать. Ник молчал. Когда я, наконец, открыл глаза, брат спросил:
— Почему ты не спел?
Я зачем-то соврал, что не хочу петь свои песни.
— Мне просто кажется, что песни, — Ник потянулся к оранжевой тетрадке, которую я стискивал пальцами, — на то и песни. Их нужно петь.
Я разжал пальцы. Он забрал у меня тетрадь и принялся листать ее. Я следил за каждым его движением и все больше втягивал голову в плечи.
— Вот, — Ник ткнул пальцем в тетрадный лист. — У тебя даже отмечено, где куплет, а где припев. А музыка есть?
— Да, я написал, — пробормотал я.
— Сыграешь?
— Я играл тебе сегодня утром, — ответил я, забирая тетрадь. — Две последние мелодии, помнишь?
— Не-а, — Ник привстал на кровати, чтобы попить. — Ты много всего играл. Как я пойму, где твое, а где еще чье-то? Давай, Доллис и остальные уже на дне синего моря. Нас никто не услышит.
Я опешил.
У меня было жесткое правило для сохранения самого ценного. Я никогда не играл, если в доме были посторонние. Ни глубокой ночью, ни с первыми лучами рассвета. Никогда.
Ник, заметив мой ступор, ободряюще повторил, что все будет нормально. Он гарантирует.
Я, наверное, в любой другой раз не повелся бы на слова брата. Но сейчас он САМ просил меня сыграть ему песни. Я сгорал от стыда и так же сильно желал быть услышанным.
Страх, стеснение, вдруг выпавший ШАНС — это была безумная смесь для вечно тоскующего меня, настоящая бомба.
Бомба рванула — я достал гитару и заиграл.
Сыграл только музыку.
— Круто, — сказал Ник, когда я закончил. — Теперь вспомнил. Мне еще утром эти мелодии понравились. Но непонятно! Надо все-таки спеть.
— Мне стремно, — честно ответил я.
— Чего стрематься? — Краем глаза я видел, как брат принялся активно жестикулировать. — Ладно бы фуфло какое-то написал, за которое стоит краснеть. Текст мне нравится, музыка тоже, но без голоса все не так воспринимается, ты же сам понимаешь. Ну, хочешь, пой полушепотом! Я разберу, что к чему.
Мысленно я тряс самого себя за ворот футболки.
— Ржать не будешь? — буркнул я, и, когда брат отрицательно промычал в ответ, я понял: момент настал.
Я чувствовал, что ткань футболки прилипла к спине. Пальцы окаменели и цеплялись за лишние струны. Рука не скользила по ладам, а в панике врезалась в них. Я забыл продолжение мелодии, забыл начало текста.
— Да расслабься ты, — весело сказал Ник.
Он снова взял тетрадь, нашел страницу с «МЦМ» и развернул передо мной.
— Подсматривай, если нужно.
Собираясь духом, я прогнал вступление из пяти аккордов трижды, а потом все-таки запел. ПРЕДЕЛЬНО тихо, скорее, нашептывая.
Чем больше строчек я спел, тем меньше ощущался тремор. Голос начал крепнуть. Озвученные слова одно за другим дарили мне уверенность в том, что они не так уж плохи. Что им нужен выход, что они устали быть запертыми в тетрадную клетку.
Под конец второй песни я не пел громче, но и не шептал. Волнение перешло во что-то приятное и даже нежное, ведь я смог озвучить то, что так просило выхода! Мои песни перестали быть частью только моей реальности, с этого момента они стали ощутимее и весомее.