Мария – Черное облако (СИ) (страница 45)
— Ее милость! — шепнул юноша с факелом тучному коллеге. — По приказу. Особому.
Потом звякнуло золото. Стражник вздохнул, потер лоб и поднял решетку. Эшли влетела в каморку с низеньким потолком. Да, ее жилище со шкафом и кроватью — просто шикарное по сравнению с временным обиталищем той, которую она ненавидела всем сердцем. Она и сейчас пришла показать ей, что справедливость восторжествовала и чужое место мелочной ведьме и воровке отцов больше не занять. Она. Эшли, в нарядном платье. В сияющей самоцветами диадеме. Она специально надела ту самую, украшенную камнями из пера. Подарок папулечке любимой малышен…
А у мерзавки даже сена не было. Она сидела на голом полу. Опустив голову. Руки ее были закованы в кандалы. А юбка ее платья, еще с праздника, теперь служила накидкой храпящей у окна старухе. Она проснулась, едва Эшли заговорила.
— Опять гости! Я высплюсь или нет?
— Молчать! — велела узнице Эшли, и сокамерница Эммы отвернулась к стене.
Эмма подняла глаза. Налитые печалью и гневом одновременно. Эшли удивилась отсутствию синяков, царапин. Сырая камера с крысами — не достаточное мучение для той, кто украл у нее счастливое девство и любовь правителя.
— Отец всегда любил только меня. Ясно. Всегда! И все в замке знают об этом! — крикнула Эмма и в истерике захохотала. Эшли приподняла юбки платья и выбежала в коридор. Она неслась по закопченным переходам, задыхаясь, гвардеец за ней. Теперь ее не пугали и темнота, и крысы. И воздух казался другим, чем-то пропитанным.
— Прицепите ее к стене. И руки повыше, — велела она гвардейцу.
— Но…
— Выполняйте приказ.
После Эшли дернула головкой, вышла из башни и велела доставить ее в замок. В полдень с мерзавкой будет покончено. Навсегда. Она добилась своего. И уже сидя в носилках она снова поцеловала колечко в виде трехзубчатой короны.
Пятьдесят первая — пятьдесят вторая
Милтон Джон устроил ей встречу с отцом. Было рискованно, но бывший советник смог доставить Эмму в замок. Он подкупал каждого, кто мог помешать им, он боялся, когда они вдвоем шли по арочным галереям. Обитатели замка спали в своих комнатах, но сквозняк гулял, и Эмма вздрагивала от любого шороха.
Денег у Милтона Джона не взял только верный отцу Гастон.
— Ваша милость! — крикнул на радостях слуга, обнял Эмму и отвел ее в спальню черным ходом, чтобы не видели гвардейцы и другие слуги. — Его милость увидит вас и сразу поправится. Я верю!
После Эмма вошла в затемненную комнату со опущенными на окнах шторами. Горела только одна свеча. На подоконнике. Отец лежал на кровати без движения. Укрытый любимым одеялом. Только вот на голове не было колпака с кисточкой.
— Папочка! — прошептала Эмма и присела на самый краешек его кровати. Папа не зашевелился. Даже не моргнул. Рядом стоял круглый столик. А на нем графин с водой, два полотенца, сухое и смоченное в воде.
Эмма наклонилась и поцеловала отца в морщинистый лоб. Он был горячий.
— Прощай, папочка, — сказала она.
Это было ночью. На рассвете явилась Эшли, после нее — черное облако. Оно опять предложило сделку. Эмма молчала.
— Ваша милость, скажите да. Иначе я пущу в камеру роту гвардейцев и на вас живого места не останется… А леди Алисия заточила цепи с шипами. Леди Энн уже повесила их на шейку Его милости. Знали бы вы, чего мне стоит сдерживать трех разъяренных девиц. Нагло брошенных вашим папулечкой…
Эмма опять ни слова не сказала. Устало отвернулась к стене. Теперь она ждала конец. Как спасение. Больше ничто ее не держало. Только вот солнце бы увидеть… И она увидела его. В полдень. В этот день было нестерпимо жарко. Пекло в спину. Ее гнали по центральной дороге к месту казни. На улицах собралось очень много людей. Они липли к стенам низеньких домишек, они прятались в переулках, они не боялись кидать гнилые помидоры, выливать из кастрюль помои. Одной женщине в переднике удалось пробраться сквозь гвардейцев и вылить содержимое чана Эмме на голову. Болотного цвета, теплую… Маслянистую. Это прикосновение… Эмма подняла голову и увидела лучи… Они золотили ее солнце. Оно искрилось по круглому краю. И она кружилась в танце рядом с Тильдой под музыку серебряной флейты. Папа наблюдал из-за ствола за ними… В толпе раздался хохот. Хохотали торговцы, их дети, вельможи, фермеры. Истерический хохот захватил всех.
Не смеялся только господин аббат. Он восседал на трибуне, на главной площади, и мило беседовал с Ее милостью. Господин Жуан стоял рядом и тоже о чем-то думал — он никак не мог понять, почему дочка правителя не сломалась — ее не пугала возможная смерть отца по ее вине, как и неопределенное положение Тильды. Тильде тоже было не сладко. Он пытал ее в образе черного облака в подземелье, правда, не в этом мире. А в ее собственном саду. Его обитатели каждый день выходили на берег молочной реки, каждый день срывали с дерева плоды, читали сказки и тренировались в магии. И никто не слышал тихих стонов за кустарником, никто не удивлялся слезам и печали. Никто не спрашивал, где Тильда.
— Ушла в тот мир. И все. Скоро вернется.
Он внушил им, чтобы они так думали. И обитатели сада веселились. Не было даже седого. И его исчезновение не на шутку волновало черное облако. Старик мог найти свою дочь и в домике с голубой крышей, и под землей. Куда же тогда он пропал?
Эвелин засмеялась, и господин Жуан глянул на площадь. Эмму привели. Стало тихо. Даже на балконах для знати.
Один горожанин, увидев в окне мерзавку-ведьму, которую волоком тащили под конвоем гвардейцы, бросил все дела и выбежал во двор. Он бросил огарок свечи. Именно в это утро свеча никак не хотела зажигаться. А у юноши тряслись руки от переживаний и воспоминаний о странном сне. Отец, вышедший из хлева, преградил сыну дорогу. Бывшая наследница и стражники отдалялись от дома семьи юноши и молодой человек попытался выйти за калитку, но мясник, вытерев обе руки о пропитавшийся кровью передник, потряс юнца за плечи:
— Да опомнись же! Эта девица получила по заслугам, а мы еще месяцы не сможем смыть с себя позор за то, что признали когда-то ее наследницей Его милости! Когда фермер призывал поднять бунт, а торговец маслом требовать у правителя сына от Ее милости.
Тогда юноша плюнул отцу в лицо и силой оттолкнул, чего никогда не позволил себе сделать. Уже на улице он хвалил себя за смелость, что впервые смог дать ему отпор и сделать личный выбор. Дорога к спасению той, которую он не знал, но которую просил спасти в его снах седой человек в конусообразной шляпе была свободна. Только Ее милости уже не было видно, как и ее конвоиров. А люди возмущались:
— Ведьма! Ведьма!
И бросали землю. Уже в пыльную пустоту.
— Идем с нами.
На плечо юноши легла тяжелая рука в перчатке. Он обернулся и увидел затянутое тряпкой лицо человека в зеленоватой шляпе с отворотом. В переулках прятались точно такие же. Взмах стрелой и все собрались в целый отряд. Обозленные горожане кричали и возникшей суеты не заметили. А отряд уже проник в самое пекло, в самую толпу. Юноша радовался. Впервые он мог проявить свою храбрость. Только и требовалось — схватить осужденную, пока другие будут биться с гвардейцами.
Старший в отряде махнул рукой. И началось.
Люди орали:
— Ведьма! Ведьма!
Аббат привстал со скамеечки, заметив угрозу в лице чужеземцев. Лицо Эвелин побледнело. Гастон принес ей послание:
— Его милость очнулся и требует вас к себе.
А юноша ликовал. Эмма, дочь Его милости, упала ему в объятия, и он потащил ее в переулок. За ними бежал гвардеец, потом другой, но горец метко поразил стрелой сначала шею одного, потом голову второго.
— Пить, — шептала Эмма пересохшими губами.
— Сейчас, сейчас, потерпите, — умолял ее сын мясника. — Только до леса добежим.
На площади были взрывы, был хохот, скрежетали шпаги, летели стрелы, лошади горцев топтали всех, кто путался под ногами. Люди забыли о помидорах, помоях и кинулись в переулки. А юноша тащил полуживую Эмму к дороге, к лесу. У нее ныли руки, запястья кровоточили от острых колючек на кандалах. И даже на измученном лице появились синяки. Один гвардеец осмелился ударить ее после отказа полететь с черным облаком к белому камню.
52
Он ждал ее в уютной гостиной у зажженного камина. В дорогой одежде. В шапочке с отворотом. Перед ним стояла большая ваза с фруктами и сладостями. Эмма подошла ближе и вдруг поняла, что не знает, как вести себя — ей нужно радоваться, когда папа болен, и забыть о прошлой жизни и начать новую. С Эмори Уиллом.
— Привет, — Эмори Уилл улыбнулся и протянул спелое яблоко с красноватым бочком. — Не могу поверить, что мой проворный Жан все же смог обмануть и аббата, и гвардейцев. Вы на два дня застряли в лесу, но Жан, как опытный путник, сумел вывести отряд в горы. И вот ты, здесь, рядом со мной и опасность тебе не грозит.
Его страна была очень мала. Один замок. С одной башенкой на холмистой горе. У Эммы кружилась голова, когда она смотрела туда, в пропасть. Вершины были острыми, и могли оцарапать. Его мать, закутанная в багровую накидку, вышла встречать в заросший кустарниками каменный двор, она поцеловала Эмму в мокрый лобик, также ласково, как папа и велела слугам отнести носилки в небольшую комнатушку. Комнатушка была меньше по площади, чем спальня Эммы, и приемная отсутствовала, но ей казалось, что она пребывает в роскоши и кроме удобной кровати, теплой печки и согревающего огонька свечи ей больше ничего не нужно.