Мария – Черное облако (СИ) (страница 47)

— Вы спасли мою дочь от гвардейцев вашей матери, премного благодарен, но отняли у нее малышку Эмму. Не я отдал вам ребенка, а вы сами ее забрали, силой выхватили из рук матери, уверяя, что у вас девочке будет лучше. Вы уехали. И вернулись утром. За Тильдой. Но ее не было в избушке. Мы улетели в сад… Так было?

Правитель Тельман кивнул.

В ту ночь лил дождь, и я задушил своего ребенка от Эвелин. Крошку принесли. Завернутую в одеяльце. Что на меня нашло — я не знаю, но я не мог смотреть на черные, казавшиеся пустыми глазницы, и странную усмешку. И взгляд мне показался косым. Угрюмым. И носик был острым, острым, как клюв у птицы. А потом Эмма… Она шевелила ножками, кричала и просилась на руки. Чтобы ее покачали.

— Сейчас, малышка, папа сейчас придет.

Я взял подушку с кровати и прижал к лицу ребенка Эвелин. Ребенок перестал дышать. Тогда я завернул его в одеяльце и понес к озеру, к белому камню. Прямо там и зарыл. Не было никаких гвардейцев со свертком. Я сам закопал его. Мотыгой. Лил дождь. Ливнем. Стеной. Халат прилип к телу. Уже мокрым я вернулся в комнаты. Гастон отпоил чаем и сказал:

— Все ждут. Можно заходить в детскую?

Я кивнул.

Знать увидела Эмму. Потому что я захотел. Сам. Не по ворожбе Тильды и не под влиянием музыки флейты. Я сам сделал дочь Тильды наследницей.

— А сейчас вы обо всем забудете, — седой моргнул. — Доверьтесь мне, прошу. В ту ночь, когда вам стало плохо, вы не видели Тильду. Пропавших леди. Они не причинили вам зла.

— Не причинили, — повторил завороженный голосом седого Тельман. Глаза у него слипались, а мелодия… Эта мелодия… Его убаюкивала.

— Вы всем сообщите сегодня на площади, что леди Эшли не ваша дочь.

— Не моя дочь.

— Вы снимете с ее руки кольцо, и все поймут.

— Поймут.

— Кольцо леди Эшли дал господин Жуан.

— Господин Жуан.

— Эмма не дочь ведьмы. Ее оболгали.

— Оболгали.

— Вот и славно.

Седой встал. Открыл портал и исчез. Тиль очнулся. В печке пылал огонь, а за окном стало тихо. Очень тихо. И думалось легче. Он даже удивился, что потерял какую-то важную мысль.

— Этого никогда не было, — произнес правитель Тельман и велел Гастону пригласить леди Эшли.

54

Она явилась. В нарядном платье. Только пепельные волосы не блестели, а маленькие ручки тряслись, и она прятала от взгляда правителя безымянный палец. Но он встал, вернее Гастон помог ему подняться, потому что он пыхтел, и дышать было трудно. Правитель горой возвысился над служанкой дочери и его черная тень накрыла Эшли. Она покачнулась на мягких каблучках. Губы задрожали, а он схватил ее за руку и с не бывалой лёгкостью стянул колечко в виде трехзубчатой коронки.

— Ваш разум смутили, мисс. У моих наследников ключ не снимается. Видите? Кольца нет, только коронка.

Правитель показал ей свою руку. Железно-жилистую, немного окоченевшую от долгого лежания.

Эшли зарыдала, бросилась в ноги и умоляла помиловать.

— Он сказал мне, что никто не узнает! Никто! Я так хотела получить вашу любовь, что и сама поверила. Он дал мне кольцо, он! Друг Ее милости.

— Знаю, — правитель велел Гастону снова его усадить. — Именно это ты и скажешь сегодня днем на балконе. А взамен получишь замок в союзной стране и земли. И чтобы я больше о тебе не слышал. Ясно?

— Благодарю, Ваша милость.

Эшли поднялась с колен, вытерла слезы и побежала прочь из его комнаты.

— А ручки Ее милости пострадали по вине мисс Эшли, — Гастон подал голос и принес жестяную чашу с теплой водой. Он стал брить своего господина.

— Милтон Джон доложил уже. Пока ограничимся высылкой, а потом видно будет.

— Как будет угодно Вашей милости.

Гастон подготовил правителя и на балконе, под рев толпы, требующей немедленного наступления на горцев, он снял с пальца Эшли кольцо и заговорил громким басом:

— Леди Эшли ввел в заблуждение тот, кто подарил ей это кольцо на удачу. Только у ребенка, рожденного от меня, снять его невозможно.

Толпа умолкла. Эшли стояла смирно. Ей обещали прощение, если она сделает все, как прикажут. И Эшли терпеливо молчала. Лучше так, чем темница с сырыми стенами, сеном, крысами и звенящими кандалами.

— Это был мужчина, — крикнула она. — Я не помню его лица. У него был бордовый плащ. Он поймал меня на кухне, а в коридоре подарил это кольцо. Он сказал, что оно принесет мне удачу и я поверила… Поверила…

— Мы прощаем леди Эшли, — теперь слово взял правитель Тельман. — И найдем виновного.

Толпа опять загудела. Прилавки из пересохшего дерева в этот час пустовали. Безбрежно-широкие поля тоже. На площадь высыпали и фермеры в синих шапках, и торговцы маслом, мясом, мукой.

— Ведьма! Ведьма! — скандировали они.

Очередная ложь. И ложь текла по рядам, касалась остроконечных шапок, кисточек на передниках, квадратных каблучков. Ложь пропитывала выпачканные копотью или песком губы, ложь пряталась в лучах полуденного солнца, ослепляла. Правитель Тельман поднес безжизненную руку к воспаленным глазам. Даже на его ладони бороздили морщины, как на поле лучшего фермера, который сейчас забрался на бочку у одного из домов с железной крышей и закричал, что есть мочи:

— Ведьма! Ведьма! Не пустим ведьму!

И люди поверили тому, кто катил по утрам повозку и пел в ней песню. И песня летела на непокорном ветру, листья шептали свою музыку, а он слышал этот шепот и пел. Пел так, что песня цепляла остальных. Дочь в платочке останавливалась и подавала отцу кувшин с теплым молоком, сосед желал доброго дня, а заботливая жена встречала поздним вечером у деревянной калитки…

— Ведьма! Ведьма! Убейте ведьму!

— Моя дочь Эмма не ведьма! — правитель Тельман поднял руку и собравшиеся на площади умолкли. Гвардейцы в серебряных плащах кинулись к тумбе с прохудившимся боком вязать руки фермеру вещуну, но характерный жест Его милости и отряд вернулся в строй.

— Запомните! Эмма — моя единственная дочь. И рождена от моей законной жены Эвелин. По состоянию здоровья Ее милость не может присутствовать, но вот бумага от лекаря. В этом документе Ее милость удостоверяет, что леди Эмма ее дочь, а сама она была введена в заблуждение человеком в бордовом плаще…

Его ласковые слова и шепот обольстили меня… Леди Эмма — моя дочь.

Молчок. Тельман выдохнул. Эти лица. Он столько раз видел их. Абсолютно разные. Белые, в муке, в грязи, с крошками на щеках, с глазами-точками, усиками и с бородкой. Вроде поверили. Фермер-ворчун спрыгнул со своей бочки. А может нет? Нет, главное он сам верит. И быстрее бы вернулась Эмма. Его малышка.

55

— Эмма, вставай!

Кто-то звал ее во сне. Эмма проснулась. В спальне было тихо. И свеча не горела. Служанка Лейла мирно спала в кресле и оберегала сон госпожи. Потом ветер. Время застыло. Седой! Он пришел за ней. От радости Эмма откинула одеяло и бросилась обнимать старика в конусообразной шляпе. От силы, с которой на него накинулась на него Эмма, седой потерял свою реликвию, но характерный жест иссушенным пальцем и шляпа снова покрыла седую голову.

— Тильда? Где Тильда? С ней все в порядке?

— Идем, Эмма. Пришло время.

— Какое?

— Разбудить твою силу. Скорее. Белый Камень ждет.

Седой открыл портал, и Эмма зажмурилась от мерцающего во мраке света. Она поняла, что скучает по полетам, по искрящейся каемке, ее тело затекло и в темнице, и в кровати в замке Эмори Уилла. Сейчас же, когда она снова проносилась лучистым облачком над блестяще-желтой поляной в саду Тильды, лёгкость питала ее требуемой энергией. Седой даже не держал ее за руку. Она летела сама по себе, кувыркалась в вольном воздухе — папа, папа простил ее и Эмори Уилл уже завтра обещал отвезти ее домой.

— Приземляйся! — велел седой, и Эмма опустилась на холодную землю. Да! Она скучала по сочным листикам, по приземистым домикам, по ярко горящим на солнце крышам и даже по убаюкивающему чириканию птиц в малиновых кустах.

Поляна у Белого Камня пустовала. И обитатели сада пропали с лужаек. Эмма спросила у седого, почему.

— Они спят, — пояснил седой. — Черное облако заколдовало их. Оно сейчас явиться сюда.

— Я уже здесь! — властный голос, подобно грому, оглушил Эмму. — Эта сила моя! Моя!

Сильный ветер раскачал деревья. Вековые стволы заскрипели. Черное облако выло. Гулкие тучи собирались на некогда ясном небе.

— Нет! — Эмма вложила руку в отпечаток, но невидимая сила отбросила ее и подальше. Седой поднял воспитанницу на руки и понес снова к камню. На полпути упал. Эмма лежала без сознания.

— Ну же, девочка, очнись! Открой глазки. Надо. Иначе оно победит. Давай. Борись.

Ветер стал дуть сильнее. Одна туча поглотила другую, где-то справа засвистели, зашипели. Седой поднес ладошку Эммы к отпечатку, и сверкающая сила потекла в ее безжизненную ручку. Эмма открыла глаза. Если слышно стала нашептывать огненные символы. Черное облако взвыло и надулось, как шарик. Оно пыталось помешать, но седой в упорной атаке отражал проникновение его щупалец на территорию Эмма-камень. Его ранили. Шляпа слетела. Только он не чувствовал боли. Мысль о спасении Тильды подпитывала его, наполняла энергией. Казалось, дочь помогала ему через траву, песок, землю…

Эмма перестала шептать. Она стала выше. По росту. Седой упал. А Эмма пустила огромный огненный шар. Первый улетел, второй растворился в воздухе, а третий попал в врага. Черное облако зашипело, закрутилось. Собственные тучи проглотили его. Облако раздулось до немыслимых размеров, а сильный голос загрохотал: