Мария – Черное облако (СИ) (страница 46)

— Ты рискнул всем ради меня? — Эмма села рядом.

— Да, Милтон Джон отсыпал некоторым личностям в твоей стране золота побольше, и операция прошла великолепно. Правда есть жертвы среди собравшихся поглазеть на казнь. Они погибли в давке. Жаль война разорит нас, но это так, мелочи.

— Не разорит. Я знаю, где спрятан клад. И верну вам все, что ты уже потратил и потратишь.

— Эмма! — Эмори Уилл засмеялся. Он был рад, что она постепенно, но приходит в себя.

— Что Эмма! Я не вру. Это тайна. Поэтому я пойду одна. Дай мне лучше воды.

Эмори Уилл протянул ей кубок.

— Стой, — вдруг сказала Эмма и убрала его руку.

— Что не так? — удивленно спросил он.

— Там, на улице, в полной темноте, голодают и мерзнут люди…

— И что? — удивился Эмори Уилл. — Какие-нибудь воры или нищие. И с чего ты взяла, что это так?

— Неважно, — Эмма снова отстранила его руку и тихо спросила. — Сколько золота ты намерен тратить на меня?

— Странный вопрос, — Эмори Уилл почесал затылок. — Но если тебе так важно знать, клятвенно обещаю, что твой образ жизни, к которому ты привыкла у отца, не изменится. Я приложу все усилия, чтобы у тебя было только лучшее. Самые лучшие ткани, самые лучшие украшения и самые преданные слуги.

Эмма опустила голову. Она хотела услышать от него другой ответ.

— Я сказал что-то не так? — поинтересовался он.

— Нет, все в порядке, — ответила Эмма, хотя сделать это было довольно трудно.

— Мое богатство несоизмеримо с казной твоего отца, но, как я уже сказал, у тебя будет только лучшее.

Горячая слеза покатилась по щеке Эммы. Ей хотелось говорить с ним, как в первую встречу у озера или в охотничьем доме. Она вдруг представила свою жизнь с ним — Эмори Уилл не устоит и отнимет последнее у бедняков, он обеспечит ей привычную обстановку, перестроит свой замок, расширит, на стены в комнатах навесит гобелены и обставит мебелью с золотыми подлокотниками. Сотня слуг будет готова выполнить ее желание, она даже пошевелиться сама не сможет, потому что найдется кто-нибудь один ловкий и поймает на руки. После свадьбы Эмори Уилл не оставит живого места на ее теле от поцелуев, думая, что все это сделает ее счастливой. Через три года она родит красивого мальчика. Сына у нее заберут и отдадут на воспитание его личной сотне слуг. Но несколько счастливых дней на берегу озера останутся в ее памяти навечно, как сказка или быль, как реальность или большая заветная мечта, исполнения которой она будет ждать. И не будет в этой жизни одного — не будет папы. Не важно — победят горцы или потерпят поражение. Папа ее не простит. Что бы ни говорил Милтон Джон.

Эмма встала.

— Что такое? — забеспокоился Эмори Уилл.

— Почему ты им не поверил? На свитке была печать отца. Вряд ли аббат соврал. Моя мать ведьма! Слышишь?

Она оттолкнула его и упала в кресло. Ей хотелось в камеру. И зачем он освободил ее. Платье? Что для нее это платье сейчас. Как и диадема. И руки без синяков и царапин. Она заревела. У него на глазах. Пусть видит. Но он обнял ее.

— Эмма, ты дорога мне. Я тебе друг, помнишь? Я обещал Его милости оберегать тебя, я женюсь через три года на тебе, как он хотел. Связной пишет, что Его милость пришел в себя…

И не навестил меня… Не написал горцам… Готовит свою армию… Он не простил… Не простил…

Эмма зарыдала еще сильнее. Эмори Уилл вызвал служанку Лейлу и женщина в переднике отвела гостью их замка в спальню.

Потом был сон. Или ей казалось. Нет, она лежала в повозке, укрытая старым одеялом. От него странно пахло, но ей было все равно. Самое главное она видела солнце, видела, как косые лучи проникают сквозь ветки деревьев. Ей казалось, что и папа где-то совсем рядом. Просто сейчас он не может подойти и поцеловать своего ребенка с васильковыми глазками и золотыми кудряшками. И Тильда тоже рядом. Ласковое прикосновение и запястья больше не будут ныть, и ссадины заживут. Потом голос. Совсем рядом. Где-то справа.

— Господин Жан, послание об удачном исходе операции уже отправили Его милости. Связной рекомендует перейти границу на севере. На востоке нас уже ждут.

— Благодарю. Сворачиваем! Сворачиваем! — крикнул Жан.

Колеса повозки заскрипели. Эмма закрыла глаза, а проснулась только вечером. Ей снился танец. Она кружилась в большом зале с Эмори Уиллом, а папа хлопал в ладоши. И целовал Тильду. Он был счастлив, и все вокруг тоже были счастливы.

— Ваша милость! — Жан склонился над очнувшейся Эммой. — Вам нужно переодеться. Срочно. Мы у границы. И сесть. Сможете? Лейла вам поможет и будет рядом. Только молчите, прошу. Они ищут нас. Они знают. Все.

Эмма кивнула. И попробовала подняться. Боль ударила в виски. Говорить не было сил, как и мычать. Последние три дня она запомнит на всю жизнь.

— А папа? — вдруг спросила она. — Что с папой?

Жан пожал плечами.

— Мы ждем доклад от связного только утром. Пока состояние Его милости неизменно.

— Оно и его леди убивают его! Медленно! Душат невидимыми цепями! — Эмма опять сделала попытку приподняться, но Жан не позволил. — Я должна помочь…

— Мы вместе поможем. Война уже объявлена. Ими. И мы готовы биться. А сейчас лежите. Отдыхайте. Нужно обмануть их. Лейла!

Пятьдесят третья — пятьдесят пятая + эпилог

Он вызвал их всех. Аббата. Господина Жуана. Эвелин и Эшли. Все жались к стеночке и следили за его рукой. Перстень сверкал на безымянном пальце. Рядом с ним стоял Гастон и при одном желании сразу подавал господину воды. Немного подальше мялся Милтон Джон. Именно он поведал обо всех мучениях его Эммы.

— Господин аббат, вы принесли тот свиток? Прошу дать его мне.

— Конечно.

Аббат первым отделился от стены. Уже день прошел со дня казни, а на улицах только о побеге и говорят. Теперь даже торговцы были готовы идти в поход против наглых горцев. Только вот очнувшийся правитель откладывал начало войны. Наступления требовали все, давили на него — советники, знать, вооруженные до зубов отряды. А он медлил. Дочку-ведьму спасать решил.

— Ложь! — крикнул Тельман и бросил бумагу в печь. — Эмма — моя единственная дочь. Так было, так и будет. И если я узнаю, что она пострадала при побеге, тогда берегитесь. Свободны.

— Пострадала, Ваша милость, — Милтон Джон тут же возник у уха правителя. — Я бы их сразу, в темницу. Всех.

— Ограничимся высылкой. Пока что.

— Добреете?

— Я?

— А кто? Таких давить нужно, давить. Еще бы неплохо народец успокоить. Взволнован. Последними событиями.

— Я выйду на балкон. Соберите людей и побольше. Женщину в платье с голубой оборкой с той ночи не видели?

— Нет, Ваша милость.

— Странно, — Тельман задумался. Куда же она пропала? Его Тильда. Эти глаза. Неземного цвета. Навсегда останутся у него в памяти, а прикосновение к руке, как она тащила его на себе в спальню и говорила гадости. А он не слышал. Не хотел. Не желал. Он видел цепи призрачной леди Энн и как душит его леди Дона. Леди Алисия этой ночью освободила от раскаленных, удушливых пут, срубила мечом головы обеим подругам, и они пропали, а сама обожгла его морщинистой лоб слезой, прошипела — прощай и вознеслась куда-то в воздух. Его милость даже мерцающий огонек не увидел. О! Если бы он проснулся пораньше. Малышка Эмма была бы сейчас дома.

— Пошлите гонца к горцам. Напишите, что я жду свою дочь. И что войны не будет.

— Вы уверены?

— Да. И смените начальника гвардии. В эти дни я бы хотел ощущать себя в безопасности.

— Как прикажете, Ваша милость. Речь желаете зачитать после обеда? А господин лекарь позволит?

— Позволит.

Милтон Джон ушел, а правитель Тельман закрыл глаза. Все три окна в его спальне были заперты. Наглухо. Он не желал слышать мерзких криков — не позволим спасти ведьму. Ведьма!

Его дочь ведьма.

— Нет… Тильда точно не обычная. Сильная. А может было видение? Как со спасающей его от жара и духоты леди Алисией?

Тельман встал, походил по своей спальне и снова упал без сил в кресло. Ноги одеялом укрыть не получилось. Голова разрывалась от дум — что же он видел. Была Тильда в ту ночь с ним или ему привиделось? И как письмо-признание попало к аббату?

— Зачем я написал его? Нет, я не мог. В бреду что-ли? Да нет! Тогда кто? Только Тильда знала правду. И… — Тельман снова привстал. Он увидел седого. Человек в конусообразной шляпе материализовался из воздуха и сел рядом.

— Вы настоящий? — спросил Тиль и прикрыл лицо руками.

— Самый.

— Зачем вы дали аббату письмо?

— Так было нужно. Я не давал. Господин аббат сам нашел его. В своей келье. А ваша печать убедила его в правдивости. Только леди Эшли не ваша дочь. Скажем так, я приукрасил правду.

Седой улыбнулся.

Тут Тельман затрясся в своем кресле. И огонь. В каменной печке. Он обдавал жаром. Тиль вспотел и стал сдергивать с себя халат, только ткань, казалось прилипла к разгоряченному телу. Седой все сидел напротив. По его желанию тени танцевали на стенах.