Мария – Черное облако (СИ) (страница 44)
— Ваша милость, присядьте, — Милтон Джон засуетился, усадил Эмму в кресло и пододвинул поднос с едой. — Пять золотых и сразу зашевелились. Гвардеец. Обещаю, Ее милость не узнает и у вас не будет проблем. Отогрейтесь, поешьте, прошу, поговорите со мной. Батюшка ваш без сознания, а так уже устроил бы им всем.
— Зачем? — устало произнесла Эмма.
— Что зачем?
Милтон Джон заставил ее отщипнуть кусочек мяса. Но Эмма есть не стала. Было противно. Тошно. Она хотела плакать, рыдать, но только не при нем.
— Зачем вы помогаете мне?
— А как иначе? Истинная наследница Его милости… Господин аббат воспользовался ударом, зачитал письмо вашего отца. Только Его милость призывал вас простить. И ни о какой мисс Эшли речи в его признании не было. Я добыл копию… Заплатил служке аббата… Все были ошеломлены, что поверили на слово. Не было там — ведьма, ведьма! А может, печать Его милости всех успокоила. Ваша милость…
Милтон Джон снова бросился к ногам Эммы.
— Только вы достойны этого титула, Ваша милость. Вот увидите, батюшка поправится, и все будет иначе. Вашу мать считают ведьмой. Все говорят о даме в платье с голубой оборкой, но ее так и не поймали… Я заявлю, что аббат нагло соврал. И обесчестил вас из мести. Только не отчаивайтесь… Если хотите можем пройти пару испытаний — вода, отметины, вы пострадаете немного, но все поймут, что аббат солгал. Он боится назначать эти процедуры сам. Он знает, что врет…
— Отведите меня к отцу, — Эмма вцепилась холодной рукой в запястье Милтона Джона. Он обмяк.
— Что?
— Если хотите помочь, отведите меня к отцу. Хочу попрощаться с папой перед смертью. Больше мне ничего не нужно.
Милтон Джон подскочил, заметался по комнате. Она просила о невозможном. Ему еле удалось подкупить гвардейца. На этой смене. Остальные после побега актеров были непреклонны. Показываешь золото — отворачиваются, обещаешь новый чин, а ему — вы больше не советник… Не советник… Благодаря служанке-мерзавке. Не только сына украла, но и дела жизни лишила. Милтон Джон снова кинулся к ногам Эммы:
— Я попробую, Ваша милость. Только поешьте, прошу. Но ничего не могу обещать. Ждите тут. До утра вам разрешили. Пока подкупленный гвардеец не сменится.
Эмма кивнула.
— А пока будете ждать, прочтите.
Милтон Джон вынул из кармана конверт и протянул ей.
— От Эмори Уилла…
Эмма приподнялась в кресле. Хотя бы он жив и тоже не забыл о ней, даже когда узнал правду о Тильде.
— Хорошо.
Милтон Джон поклонился и оставил ее одну. Эмма вздохнула и прижала конверт к груди. Руки ее больше не дрожали. Она верила, что бывший советник отца все утроит, он придет за ней и она увидит своего папу. Ей казалось, что она уже там. В замке. В большом зале с низкими потолками звучала музыка. И слышался топот гостей, крики. Восхваления. У знати опять был праздник. И все окна были полны света…
Эмма распечатала послание Эмори Уилла.
«Гвардейцы ранили меня, но я не мог умереть, зная, что тебе нужна моя помощь. Я сговорился с Милтоном Джоном. Он вызволяет тебя из темницы, везет в лес, а там, мой отряд переправляет тебя в горы в качестве жены моего верного слуги Жана. Тебя уже ждет сундук с нарядами и соответствующими документами. Я же с нетерпением жду тебя в своем замке. Мы планируем побег, когда тебя поведут к помосту. Мой второй отряд готов — повод к войне, но мы, горцы, теперь знаем, что победим в этой схватке и сердца наши полны отваги. Мой слуга встретился со связным, и нам известен план нападения армии Тельмана. Золота нет, мы не сможем обеспечить себе продолжительный поход, но мы будем биться. Обещаю. Как истинные горцы. До последнего. Я верну тебе империю отца. Только слушай Милтона Джона и дождись утра. Береги себя. Твой верный друг Эмори Уилл».
Эмма вздохнула и спрятала письмо в кармашке нижней юбки.
50
Утро для Эшли прошло, не как ее обычное утро. При Эмме. Церемония одевания на показ, выслушивание глупой лести насчет прекрасного платья, прекрасной прически и ее формы. Она видела в толпе бабулю, мать правителя, которая тут же сморщила и без того морщинистый нос, стоило «новоиспеченной внучке» поднять правую руку, когда по уставу утренней церемонии требовалось поднять левую.
Затем был завтрак у матери. Эшли не сказала ни слова. Эвелин в этот день никак на ее появление не прореагировала. Она была увлечена беседой с господином аббатом, а господину Жуану, сидящему рядом, без конца наступала на ногу, но он никак не реагировал, просто перекладывал еду и задумчиво наблюдал за птицами, бьющимися в окно.
— Мерзавка получила по заслугам, Ваша милость! — вещал господин аббат. — Еще по улицам проведем. Будет достойный суд. Месть получше телесных наказаний… Как думаете?
— Неплохо бы и побить… Ладно, поступайте, как вам угодно. Я верю вам, господин аббат. А муж мой раньше срока не очнется?
— Нет… — Господин аббат наклонился к Эвелин и что-то зашептал ей на ухо. Лицо Ее милости озарила улыбка. Она хотела порадовать и Эшли, что-то сказала ей, но «дочь» не услышала, она по-прежнему не выражала никаких эмоций. Теперь о душевном состоянии наследницы забеспокоился и господин Жуан. Он велел Эвелин вызвать лекаря.
— Но… — возмутилась Эвелин.
Взгляд Жуана и Ее милость подчинилась. Эшли увели в покои. И уже там девушку осмотрел лекарь в рогатой шапке, он поднимал безжизненные руки и ноги, прикладывал ухо к груди, смотрел в глаза, а затем сказал, что с медицинской точки зрения, он не обнаружил никакой болезни.
— Скорее всего любовь.
— Любовь? — удивилась Эвелин. Она махнула рукой и бывшую комнату Эммы покинули все. В том числе и господин аббат, и господин Жуан.
Эшли лежала, укрывшись одеялом. Она видела вход в свою каморку. Сейчас там никто не жил, и дверка была тщательно заперта. Она даже хотела велеть завесить ее гобеленом, чтобы ничто не напоминало о прошлой жизни, где не было колечка, не было платьев, не было отца, но было что-то другое. Привязанность Чарльза. Он не появлялся в замке два дня, зато был его друг и поведал — загулял сочинитель за счет белокурых красавиц. Теперь его вдохновляла не розовая лента и прекрасная наследница, а горячее, гнилое, пошлое, страстное. Он с головой окунулся в самое пекло и возвращаться к Эшли не собирался. Она так думала. И виной всему — мерзавка Эмма. Даже в темнице мерзкая воровка-ведьма причиняет ей неприятности.
Эшли приподнялась на локоть и встретилась глазами с матерью. Эвелин просила ее прилечь.
— Вам нужно отдохнуть.
Эшли легла. А женщина, у которой ее забрали много лет, взяла за руку и стала поглаживать. Как правитель поглаживал ладошку своей Эммы.
— Его милость не пришел в себя?
— Нет, но не думайте, прошу… Пусть мерзавка получит по заслугам до его пробуждения. Вы же знаете Его милость. Иногда он может быть очень великодушен.
Эвелин вдруг представила — а если ее муж и правда выздоровеет. Нет с казнью ведьмы откладывать никак нельзя. Очнется и простит… И господин аббат говорил о том же. Нужно торопиться. Народ и так никогда не любил капризную дочку правителя, а теперь, узнав, что она и ведьма, а ее мать лишила разума Его милость — ненавидят еще больше. Правда господин Дюре докладывал ей о неком скрипаче из Академии и о странной девочке с шариком. Как они встретились, никто из гвардейцев не мог объяснить, но что народ собирается вокруг них и прислушивается к призывам не верить в виновность самозванки и бывшей дочери правителя — это точно.
— Арестуйте.
— Вопрос времени, Ваша милость.
Тут Эшли заговорила и Эвелин очнулась. Скрипач и девица не выходили из головы уже второй день, а поймать никого не удалось. Только получат наводку, господин Дюре сунется в переулок, а толпы нет и знать никто не знает — что было и куда все подевались…
— Я всегда буду признательна Его милости за то письмо. Он поступил правильно — сначала отказался, а потом признал.
— Не вините его.
— Не виню. Но можно я полежу тут. Одна?
— Конечно, — Эвелин встала. — Отдохните. А завтра мы с господином аббатом ждем вас. Господин Жуан тоже обещал быть.
— Я приду, — пообещала матери Эшли и Эвелин ушла.
А Эшли полежала минуту в постели, подумала, а утром пораньше встала, наспех оделась и велела гвардейцу отвезти ее в темницу. В подземелье. Она сунула ему в карман два мешочка с золотом.
В темнице было холодно и сыро. Винтовые лестницы, каменные плиты в подземельях Его милости отличались от замковых. Как и стены. Они были сырые, холодные, мрачные, пугающие. Призрачный свет рассеивался в полуосвещенном коридорчике. Гвардеец с зажжённым факелом шел впереди. Эшли казалось, они никогда не придут.
— Почему?
— Не нужно, чтобы вас здесь видели, Ваша милость. К Ее… пускать никого не велено.
Потом был другой коридор. Эшли услышала крики, стоны, как падают на каменный пол и звенят кандалы, как цепи царапают серый кирпич, как кто-то задыхается в кашле. Минута и юноша гвардеец спрятал ее в нише. Они подождали пока пройдет отряд.
— Идемте, — паренек махнул рукой. Эшли вздохнула, и они свернули в закопченный коридор. Проводник подал ей руку, осветил черноту факелом и Эшли увидела каморку со стальной решеткой. Там было тихо. Но сыро. И пищали крысы… одна, с мохнатой шейкой пробежала у ног Эшли. Она взвизгнула, но гвардеец сурово велел молчать. Ей! Ее милости! Нет, она еще разберется. С ним. После дела.