Мария Зайцева – Маленькая женщина Большого (страница 10)

— Я бы хотела прийти в себя, посидеть в тишине, — коротко говорю я, решив не отвечать на откровенную попытку в панибратство.

— Пойдем, — кивает Виталик, поднимаясь с кресла.

Он топает вперед, я следом, невольно опять окидывая взглядом широченные плечи, едва помещающиеся в дверной проем и общую громоздкость фигуры. Даже, наверно, не Зевс… А кто-то из местных богов. Один? Перун?

Слишком уж… Слишком.

Мы проходим в просторную гостиную, с огромными окнами, сейчас плотно закрытыми внешними ставнями. Наверно, в целях безопасности, чтоб метель не расколотила.

Из-за этого помещение, несмотря на метраж, кажется камерным. Да и света тут немного, пара торшеров по углам, да брутальные светильники под потолком.

— Садись, — предлагает Виталий, указывая на глубокое, удобное на вид кресло, — сейчас принесут пожрать.

— Не стоит, — холодно отказываюсь я, — просто воды будет достаточно.

Прохожу, сажусь…

Бо-о-оже… Моя спина… А я, оказывается, в самом деле устала очень.

Сколько сейчас времени? Я же фиксировала точное время рождения ребенка?

Зафиксировала и из головы вынесло напрочь…

Ночь глубокая.

А я весь день же на ногах.

Боже… У меня там больница не закрыта! Вряд ли, конечно, кому-то придет в голову… Но мало ли…

— Чего? — хмуро спрашивает Виталий, как раз выходивший и вернувшийся со стаканом воды, как я и просила.

— Мне надо обратно, — говорю я, привставая, — у меня там открыто все. Ваши… подчиненные…

— Сядь обратно, — морщится Виталий, и, видя, что я не подчиняюсь, делает ко мне шаг и аккуратно подталкивает обратно в кресло.

Верней, ему кажется, что аккуратно, а падаю я на задницу очень даже стремительно.

С тихим вскриком изумления.

И смотрю на этого мамонта из глубин кресла с гневом и удивлением.

— Прости… — бормочет Виталий, осознав, что переборщил с применением силы, затем протягивает мне стакан, — пей.

— Выпустите меня! — шиплю я, приходя в себя, — с ума сошли! Это уже ни в какие ворота…

Я снова пытаюсь подняться, и Зевс Виталик мягко присаживается перед креслом на корточки, полностью перекрывая мне путь к бегству.

Его движение, слитное, массивное, выглядит настолько… окончательным, что становится понятно: я никуда не уйду, пока он не захочет.

Осознав это, подтягиваю к себе колени, решив, в случае чего, бить пятками по бородатой наглой морде. Не факт, что поможет, да и смысла нет, куда я отсюда убегу? В метель? Одна?

Но это все — доводы разума.

А сейчас я как-то не в себе.

Тяжелая работа сказывается, стресс, все такое… Короче, полезет — отхватит. И будь что будет.

Похоже, Зевс на то и верховный бог, чтоб считывать мои нелепые мысли с лица, потому что не двигается, просто смотрит. И такие глаза у него… Ох… Пугают и завораживают.

Серьезный мужик.

Очень серьезный.

Кто такой, интересно?

Местный?

Не видела же ни разу, а я уже год тут работаю…

Моргаю, не отводя взгляда от его внимательных глаз, молчание между нами длится и длится.

Наконец, Зевс Виталик со вздохом всовывает мне в пальцы стакан с водой:

— Пей, воробушек. И не бойся. Мои придурки все закрыли. И даже записку оставили, где тебя искать. Ключи у кого-то из них, отдадут, когда назад повезут.

— Хо… рошо… — в два приема выдыхаю я, — тогда… Они могут отвезти меня сейчас? Я… немного устала.

— Нет, Валентина, — говорит Виталий, не сводя с меня пристального взгляда, — сейчас ты никуда не поедешь. И никто никуда не поедет. Видела, какая поебень за окном? Мы тут на пару дней точно засели.

О… Боже…

10. Большой. Падение

Я в жизни много косячил и вполне искренне считаю, что все то дерьмо, что потом случалось периодически, вполне себе заслужил. В том числе, и предательство единственной женщины, к которой вообще что-либо испытывал… Может, еще и потому особо не искал ее тогда? Думал, что так мне и надо?

Именно из-за моей полной уверенности, что человек я — плохой и неправильный, когда происходит что-то хорошее, начинаю напрягаться и неосознанно оглядываться, ища подвоха.

Потому что не может в моей, практически полностью проебанной жизни, внезапно начаться светлая полоса.

Если она началась, значит, жопа ждет своего часа.

Моя дочь, внезапное солнышко в моей гребаной реальности, новая сверхзвезда, проходит по категории чуда.

Опасность домашних родов — это как раз резкий скачок на дно.

Маленькая женщина, чисто случайно оказавшаяся в такой жуткий период, когда не то, что Лисенок, я сам готов был на лыжах рвануть в город и притащить врача на закорках — взлет к солнцу.

Ожидание, когда дочь рожала, дикое, мучительное осознание, что нихрена не можешь сделать, вообще ничего от тебя не зависит — полет в пропасть… Если бы с Васей что-то случилось, я бы там и остался, на дне.

Но Вася родила.

И момент, когда впервые взял на руки свою сверхновую звезду, острыми лучами пронзившую сразу до сердца… Это — ослепительное ощущение взлета!

С пропасти — вверх! Ух! Аж уши заложило!

Я никогда в жизни не держал что-то, настолько хрупкое. Настолько драгоценное… Это было новым ощущением в моей реальности.

Тем самым, за которым, вероятно, опять последует пинок в пропасть…

Ну что поделать, это моя гребаная судьба.

Но вот чего я не ждал, так того, что так быстро это случится.

Я смотрю на испуганного воробушка, поджавшую ножки с себе, и понимаю: лечу.

Вниз, блядь.

У нее — маленькие пальчики без краски на ногтях. И — на большом крошечный узор тату. Какой-то иероглиф? Или цветок? Не разобрать. А очень хочется. Потянуть к себе за ногу, рассмотреть поближе.

Острые коленки, обтянутые домашними Васиными штанишками.

Взъерошенные непослушные темные волосы.

Поджатые сурово пухлые губы.

И — совершенно неуступчивый, неожиданно тяжелый для такой крохи взгляд. Только он и выдает ее возраст, предупреждает, что не двадцать ей, как показалось в самом начале. И не двадцать пять даже. Постарше барышня.

И от этого диссонанса внешне детского, кукольного даже личика и взгляда жесткого, много чего повидавшего человека, еще больше торкает. И полет превращается в падение.